Исторический портрет Генриха IV как человека и как правителя

Содержание


Введение

Глава I. Особенности общественного развития Франции в XVI веке

Глава II. Генрих IV как «герой своего времени»

Глава III. Внутренняя политика Генриха IV

Заключение

Список литературы


Введение


По результатам опросов среди французов, Генрих IV является самым популярным королём, заметно опередив всех остальных своих коллег, притом,что и до, и после него были выдающиеся личности на троне Франции. Благодаря своей харизме и государственным реформам, которые,несомненно,пошли на пользу стране, он напрочно закрепился в народной памяти на первом месте. Но интересен он не столько своей популярностью среди французов, сколько своими поступками и политикой, благодаря которым и стал собственно так популярен.

Актуальность выбранной темы объясняется тем, что в истории всегда уделялось много внимания роли личности в истории и историческом процессе. Пытаясь уменьшить либо преувеличить значимость личности в истории, исследователи составляли полный исторический портрет, компонуя как анализ биографии, так и государственных реформ, получая в результате комплексный исторический портрет деятеля. Тем более интерес к личности Генриха IV подогревается тем, что кроме существенных изменений в экономической жизни Франции, он смог добиться улучшения социальной обстановки в стране, фактически прекратив религиозные войны и начав объединение страны под сильным абсолютным монархом.

Целью исследования является исторический портрет Генриха IV как человека и как правителя. Для достижения поставленной цели ставятся следующие задачи:

·Рассмотрение развития Франции в 16 веке

·Анализ биографии Генриха

·Изучение его «правящей» деятельности

Объектом исследования является Франция в 16 - начале 17 века. Предметом - социальные и экономические процессы, происходящие в стране в указанный период.

Комплексное изучение социально-экономических процессов, происходивших во Франции до восшествия Генриха на престол; анализ его биографии, выделение факторов, повлиявших на формирование его личности будущего короля, составление психологического портрета Генриха Наваррского; исследование государственных преобразований, произошедших в период его правления, позволят составить подробный исторический портрет Генриха, как правителя, так и человека.

Несмотря на столь сильную популярность среди французов, в отечественной историографии про саму биографию и личность Генриха написано очень мало, историков всё больше интересовали религиозные войны и действия лиги Гизов. Навязываемый во многом идеологией интерес к зарождению народного движения и участия простых народных масс в борьбе за власть в стране, фактически оттеснил изучение биографии Генриха, тем более никто не пытался показать Генриха IV не только как короля, но и как человека своей эпохи.

В результате отечественные историки довольно полно осветили движение городов, лигистское движение и религиозные войны, обделив одну из ключевых фигур того времени своим вниманием. Если взять советскую историографию вопроса периода первой половины XX века, то стоит упомянуть труд О.Л. Вайнштейна, в котором он говорит, что «на русском языке, в сущности, нет ни одной общей работы по западноевропейской историографии». К сожалению, по отношению к персоне Генриха IV данное утверждение до сих пор в силе.

Методологическую основу работы составляют общие научные принципы исторического исследования, такие как историзм и объективность. Принцип объективности неразрывно связан с принципом системности, требующим обнаружения различных сторон предмета, их единства, раскрытию формы и содержания, элементов и структуры, связи рассматриваемого объекта с окружающими его предметами и процессами. В принципе историзма заключено стремление рассматривать материальные системы в их динамике, развитии и изменении. Принцип историзма дополняется проблемным подходом, позволяющим выделить в рассматриваемом объекте важнейшие предметы и выявить субъективные факторы в их развитии. Используется сравнительный подход, требующий сопоставления процессов, происходящих в схожих элементах системы. Применяется социально-психологический подход, помогающий обнаружить влияние на политические процессы социально-психологических качеств индивидуумов, участвующих во властных отношениях.

Для работы над заданной темой автор использовал как мемуары современников: Маргариты Валуа, герцога Сюлли; также был использован сборник писем «Документы по истории гражданских войн во Франции (1561-1563)» для работы над характеристикой периода, предшествовавшего приходу Генриха IV к власти. Кроме вышеперечисленных источников были использованы материалы спецкурса «Малая история Франции» и текст Нантского эдикта.

Мемуары Маргариты Валуа появились в ответ на творение Пьера Брантома, посвященное Маргарите, - Маргарита - королева Франции и Наварры, единственная в настоящее время наследница знатного французского дома. Общей концепцией творения Брантома была идея, что Маргарита достойна большего, чем замок в Оверни, обильно льстя последней и подводя к мысли, что она вполне заслуживает трона Франции. Всё это заставило написать ответные мемуары, в которых Валуа изложила своё, во многом субъективное видение событий: «Не скупясь на краски, Маргарита рисует портреты своих близких: властной и жестокой королевы-матери Екатерины Медичи, безвольного и доброго Карла IX и циничного Генриха III, пользовавшегося услугами нечестивых советников. Из последних Валуа только герцог Алансонский Франциск удостаивается похвалы. Младшего брата, как и себя, она относила к числу жертв придворных интриг». На тот момент отношения уже бывших супругов складывались хорошо, поэтому Генрих в мемуарах Маргариты предстаёт в крайне положительном свете, в то же время автор всячески пытается выделить свою роль в его судьбе: «Маргарита стремится подчеркнуть свою роль в его счастливой судьбе: было ли это покровительство пленнику Лувра в Варфоломеевскую ночь расправы над гугенотами или помощь в момент обострения отношений короля Наварры с французским монархом».

Записки герцога Сюлли Максимильен де Бетюн позволяют широко изучить как экономическую обстановку Франции того периода, так и экономическую политику Генриха IV, так как Сюлли долгое время был министром при его дворе и как раз занимался вопросами казны «являясь по сути первым министром государства». Изучая текст, хорошо видно, как субъективно относился к королю автор, постоянно подчёркивая его достоинства при любом поводе. С другой стороны Сюлли даёт крайне негативную оценку королевскому двору и ближайшему окружению Генриха, указывая на их недостатки, будь то некомпетентность или банальная жажда наживы за счёт занимаемых должностей или привилегий.

Будучи человеком скрупулезным и въедчивым, Сюлли в своих дневниках крайне подробно описал все финансовые реформы в стране, не забывая рассказать об их подготовке и причинам, вызвавшим необходимость в переменах. Кроме вышеперечисленного, Максимельен де Бетюн даёт очень подробный портрет Генриха Наваррского, рассказывая о его характере и манере общения, уделяя, а, если быть точнее, заостряя внимание на личности своего короля.

Нантский эдикт был опубликован 13 апреля 1598 года и являл собой программу правительства в религиозной сфере. Документ примечателен тем, что под давлением гугенотов к нему были добавлены некоторые статьи. 9 мая Генрих добавил новые статьи, но, опасаясь гнева со стороны католиков, сделал это в тайне.


Глава I. Особенности общественного развития Франции в XVI веке

генрих наваррский франция король

К началу XVI в. Франция была одной из крупнейших и развитых европейских стран. В ней насчитывалось около 15 млн. населения. Париж был самым крупным европейским городом с населением свыше 300 тыс. человек, с богатой и разнообразной промышленностью. Наряду с другими большими центрами - Лионом, Руаном, Бордо, Марселем, Орлеаном - имелись многие средние по величине города и мелкие городки и бурги (посёлки). Но все же основная масса населения жила в деревнях, и страна в целом еще оставалась аграрной.

Территория страны в XVI в. была немногим меньше площади современной Франции. За ее пределами лежали (отошедшие в 1493 г. к Габсбургам и включенные затем в состав испанских территорий) Артуа и мелкие северо-восточные провинции, а также Франш-Конте. Три епископства - Туль, Мен и Верден, как и Лотарингия с Эльзасом, входили тогда в «Священную Римскую империю». Савойя, Корсика, пиренейские области - Наварра, Беарн и Руссильон - также не входили в то, время в состав Французского государства.

Еще сказывалось деление страны на Север и Юг. Юг, присоединённый в середине XV в. и не сросшийся экономически с северной частью страны, не утратил стремлений к сепаратизму, что ярко проявилось во второй половине XVI в. , в период гражданских войн. Ещё чисто формальным оставалось присоединение к Франции Бретани. Процесс подлинного внутреннего сплочения страны, экономического, языкового и культурного, и формирования французской нации на базе развития капитализма только начинался.

Развитие капиталистических отношений во Франции XVI в. было временно задержано длительным экономическим упадком и политическим кризисом, вылившимся в форму гражданских войн 1559-1594 гг. Таким образом, история XVI и первой половины XVII в. распадается на три периода: 1) 1500 - конец 50-х годов - зарождение элементов капитализма, формирование абсолютной монархии, длительные внешние войны (так называемые итальянские войны), 2) начало 60-х годов-1594 г.- гражданские войны, экономический упадок, кризис абсолютизма, 3) 1595-1648 гг.- окончательное торжество абсолютной монархии во Франции, дальнейшее развитие капиталистических отношений, участие Франции в Тридцатилетней войне.

В XVI в. во Франции по-прежнему господствовал феодальный способ производства, но страна вступила уже в период первоначального накопления. В недрах французского феодального общества начали создаваться предпосылки для развития капиталистических отношений, и стало зарождаться капиталистическое производство, которое подтачивало и разрушало устои феодальной экономики. В течение XVI в. Франция сделалась в экономическом отношении одной из передовых стран Западной Европы. В то время как изменение мировых торговых путей в результате географических открытий подорвало начавшееся было капиталистическое развитие Италии, сыграло важную роль в упадке Германии, а в Испании и Португалии экономический подъём начала XVI в. сменился длительным и глубоким упадком, во Франции продолжали развиваться капиталистические отношения. Правда, этот процесс совершался медленнее, чем в Англии и в Нидерландах.

С начала XVI в. во Франции развивалось мануфактурное производство, сделавшее наибольшие успехи в тех отраслях промышленности, которые работали не только на внутренний, но и на внешний рынок. К таким отраслям относилось сукноделие в Нормандии, Пикардии, Пуату, Берри, Лангедоке. Здесь в роли капиталиста-предпринимателя, как правило, выступал купец, который низводил до положения наёмных рабочих мелких мастеров и подмастерьев города или деревенских кустарей - прядильщиков и ткачей. Вместе с тем он сосредоточивал в своих руках дорогостоящие средства производства: сукновальные водяные мельницы и красильные мастерские, где производились операции валяния, окраски и отделки сукон. Тем самым рассеянная мануфактура сочеталась с элементами централизованной. Иногда богатые мастера экономически подчиняли себе разорившихся мастеров, превращали подмастерьев и учеников в наёмных рабочих, закрывая им доступ к званию мастера. Однако развитие суконной мануфактуры внутри цеховой организации было невозможно, так как средневековая регламентация препятствовала развитию капиталистического производства.

В таких же формах комбинирования рассеянной и централизованной мануфактуры развивались капиталистические отношения в кожевенной и особенно в шёлковой промышленности, всё более и более сосредоточивавшейся в «городе шёлка» - Лионе. Полотняная и кружевная промышленность в этот период существовала в Северной Франции, преимущественно в виде рассеянной мануфактуры. Изготовление стекла, литьё пушек, добыча руды и т. п. по самому характеру производства требовали централизованной мануфактуры. Королевские мастерские, изготовлявшие пушки и порох, были уже в XVI в. довольно крупными. Наибольшее распространение централизованная мануфактура нашла во Франции в типографском деле. В Лионе и в Париже уже появились, кроме средних и мелких, также большие по тому времени типографии с дорогим и сложным оборудованием, с 15-20 наёмными рабочими, выпускавшие книги не только для Франции, но и для других европейских стран.

Однако сколь успешно ни развивались капиталистические производственные отношения в этих наиболее передовых отраслях французской промышленности, ни одна из них, и в том числе сукноделие, не завоевала того особого положения в экономике страны, какое заняло в XVI в. производство сукна в Англии.

Своего шёлка-сырца было ещё мало, и его привозили из Италии и из стран Востока. Ограниченная площадь пастбищ, необходимых для разведения высокосортных пород овец, лимитировала развитие сукноделия. Французская металлургия вынуждена была в ту пору довольствоваться сравнительно небольшими рудными запасами Лионской области.

Что касается отраслей промышленности, рассчитанных на местный рынок, - а эти отрасли составляли в XVI в. большую часть промышленности, - то в них мелкое ремесленное производство ещё сохраняло господствующее положение.

Огромное значение для развития мануфактуры имело расширение внешней торговли Франции. В XVI в. для экономики страны приобрела первостепенное значение торговля с Испанией, а через неё и с Америкой, куда Франция сбывала большое количество разнообразных товаров и откуда она извлекала большое количество драгоценных металлов. Кроме того, в качестве рынков сбыта французских товаров и в том числе промышленной продукции (тонких сукон, кружев, льняных тканей, шёлковых материй, книг) существенное значение имели Португалия, Англия, Германия и Скандинавские государства. Наоборот, торговый обмен Франции с Италией приходил в XVI в. в упадок, так как французская промышленность начала сама производить такие товары (шёлковые и парчовые ткани, дорогие стеклянные изделия и т. п.), которыми ещё в этот период Италия снабжала почти всю Европу.

Большую роль в экономическом развитии Франции этого периода играла торговля со странами, расположенными по восточному и южному (африканскому) берегу Средиземного моря. Здесь Франции удалось добиться в первой половине XVI столетия первенствующего положения. Благодаря крупным привилегиям, полученным Франциском I от Турции (так называемые капитуляции), она оттеснила на задний план североитальянские города, в частности Венецию, которая до этого являлась главной посредницей в торговле между Западной Европой и Ближним Востоком. Торговля с Левантом носила по преимуществу посреднический характер, но до известной степени расширяла также и рынок сбыта для французских мануфактур (особенно южных городов). Она обеспечивала французским купцам солидные барыши и тем самым содействовала росту крупных капиталов и процветанию таких торговых и промышленных центров, как Марсель и Лион.

Однако зависимость французской внешней торговли от иностранного купеческого I капитала в этот период не была изжита полностью. Известная часть торговли Франции с Италией и некоторыми другими средиземноморскими странами находилась ещё в руках итальянских купцов.

Во Франции в XVI в. были сделаны лишь первые шаги в сфере колониальной экспансии. Купцы крупных северных портов (Руана, Нанта, Дьеппа) предпринимали в течение XVI в. неоднократные попытки проникнуть в Новый Свет (в Бразилию и Канаду) и заложить там фундамент французских колониальных владений, но эти попытки неизменно терпели крушение.

Франция добилась в XVI в. заметных успехов в расширении внешних рынков, в завоевании торговых путей и накоплении купеческих капиталов, однако эти успехи были весьма скромны по сравнению с успехами Испании, Англии и Голландии.

Особенностью процесса первоначального накопления во Франции явилось раннее появление и быстрое развитие системы государственных долгов. В 1522 г. были выпущены государственные займы (ренты) с оплатой процентов через парижский муниципалитет, а в 1536 г.- через лионский. В дальнейшем выпуск государственных рент происходил весьма часто. Во Франции начал образовываться слой рантье - лиц, ссудивших государству деньги и живших на проценты по займу. В первой же половине XVI в. получила широкое распространение и другая форма государственного долга - практика продажи государством судейских и финансовых должностей. До этого подобная практика существовала в среде самих чиновников, покупавших друг у друга почётные и прибыльные места в государственном аппарате. В XVI в. казна не только узаконила такую практику и стала взимать определённые поборы с купли-продажи должностей, но и начала продавать новые (иногда по очень высокой цене), создав таким путём огромное количество ненужных должностей. Жалованье и всяческие поборы с населения являлись своего рода процентами на вложенный в должность капитал. Некоторые высшие должности давали дворянский титул. Погоня за прибыльными и почётными должностями приняла во Франции размеры, поражавшие иностранцев. Лишние должности были выкупаемыми (часть их, действительно, периодически выкупалась государством, т. е. уничтожалась), но взамен их вскоре создавались новые, так что их общее количество возрастало. Чрезвычайно разбухший бюрократический аппарат с царившим в нём взяточничеством был чудовищным наростом, высасывавшим из народа значительные средства.

Не менее широкое распространение получила во Франции сдача сбора косвенных налогов на откуп. Хозяйничанье в казначействе откупщиков («финансистов») приводило к их скандально быстрому обогащению (уплачивая авансом всю сумму налога, откупщик получал право сбора налога с населения и фактически собирал значительно большую сумму) и тяжело ложилось на плечи налогоплательщиков, т. е. главным образом на трудовой народ.

Уплата процентов по рентам и «жалованья» по проданным должностям, потеря части доходов при сдаче налогов на откуп - всё это отягощало государственный бюджет. Так как основной доходной статьёй бюджета были налоговые поступления с населения (прямой налог - талья, уплачивавшийся крестьянством, и масса косвенных налогов), рост государственного долга неизбежно вызывал и рост налогов.

Значительный рост государственного долга ускорял экспроприацию народных масс и развитие процесса первоначального накопления. Гораздо слабее развивался торговый кредит. Сперва, в качестве самых крупных банкиров во Франции выступали итальянцы, царившие в главном денежном центре страны - на Лионской денежной бирже. Но уже в конце XVI в. позиции иностранного капитала ослабели, на первое место выступили «финансисты» - французы.

Вместе с развитием мануфактурного производства происходило дальнейшее разделение труда, расширялся и укреплялся общенациональный внутренний рынок На этой базе из феодального сословия горожан стал выделяться класс носитель капиталистического способа производства, объединённый общностью экономических интересов в национальном масштабе Но в XVI в. в этом направлении были сделаны только первые шаги. Многочисленные пережитки экономической и политической раздробленности, неодинаковая степень развития капиталистических отношений в отдельных провинциях, общее бесправие буржуазии, эксплуатация со стороны королевского фиска, сословные привилегии дворянства и духовенства - всё это препятствовало быстрому капиталистическому развитию страны, создавало помехи и задерживало накопление капитала. Усилившееся несоответствие между обогащением нарождавшейся буржуазии и её приниженным общественным положением являлось характерной чертой Франции, бросавшейся в глаза иностранцам. «Теперь купцы стали владыками денег. Поэтому их ласкают и за ними ухаживают,- писал в 1591 г из Франции венецианский посол.- Но они не пользуются никакими преимуществами в общественном положении, потому что любая торговля рассматривается как занятие, несовместимое с благородством. В силу этого они включены в третье сословие и платят налоги наряду со всеми недворянами и в том числе крестьянами, которые представляют сословие, наиболее угнетаемое как королём, так и привилегированными». Результатом было неизбежное всё возрастающее недовольство мануфактуристов и купцов.

Оппозиция существующему порядку в ряде случаев побуждала буржуазию к сближению с народными массами и к известной поддержке революционного протеста масс против феодализма. Однако французская буржуазия XVI в. была еще экономически слишком слаба и политически незрела для того, чтобы противопоставить себя как класс привилегированным сословиям, для того, чтобы возглавить народную борьбу против феодализма и домогаться завоевания политической власти. Буржуазия XVI в. во Франции не могла ещё добиваться сокрушения феодального строя. Она стремилась лишь к созданию благоприятных условий для развития капиталистических отношений при феодальном строе. Она была заинтересована в поддержке королевской власти постольку, поскольку последняя удовлетворяла такие ее требования, как усиление экономического единства, обеспечение безопасности и полицейского порядка внутри страны, ограничение налоговой эксплуатации, проведение протекционистской политики по отношению к торговле и промышленности. Именно к этому сводились петиции, с которыми обращались к королевскому трону представители третьего сословия в провинциальных и Генеральных штатах XVI в.

В тех случаях, когда у буржуазии возникали конфликты с правящими кругами, особенно в связи с чрезмерными притязаниями королевского фиска, известная часть буржуазии даже на Севере искала выход в муниципальном сепаратизме и противопоставляла королевской власти местные вольности. Особенно сильны были традиции сепаратизма на Юге, так как южная торговая буржуазия была сравнительно слабо связана с внутренним рынком Франции.

Причины отставания французской буржуазии в целом от буржуазии таких передовых стран, как Англия и Голландия, нужно искать, прежде всего в более слабом развитии во Франции мануфактурного производства и заморской торговли. Следует также принять во внимание, что во Франции в отличие от Англии городская буржуазия не находила себе экономической и политической опоры в сельской буржуазии. Как будет показано дальше, во Франции не образовался слой фермеров капиталистического типа, хотя отдельные сдвиги в сельском хозяйстве в направлении его капиталистического преобразования имели место. Скупка дворянских земель превращавшимися в дворян богатыми буржуа (больше всего вокруг таких крупных промышленных или торговых городов, как Париж, Руан, Амьен, Лион, Тур, Пуатье, Нант, Дьепп, Бордо, Ла-Рошель и др.) отвлекала капиталы от промышленности и торговли. При этом новые землевладельцы оказывались в той или иной степени заинтересованными в сохранении феодальных порядков. Наконец, большое влияние на экономическое положение и политическую роль формировавшейся французской буржуазии оказывало её стремление к финансированию государства в той или иной форме (займы, покупка должностей).

Рабочие мануфактур и подмастерья находились в тяжёлом положении, которое не переставало ухудшаться в течение всего XVI в. в связи с обесценением денег, ростом дороговизны и падением реальной заработной платы (в результате «революции цен»). Заработная плата устанавливалась на основании регламентов, издававшихся цехами, муниципалитетами или правительством, всегда стоявшими на страже интересов предпринимателей. Самый труд подмастерьев и мануфактурных рабочих носил тогда в известной степени принудительный характер. Ордонанс 1534 г. (для Лангедока) и последующие многочисленные указы причисляли всех безработных к «бродягам» и за отказ от работы на предпринимателей грозили тюрьмой и каторжными работами на галерах. Продолжительный рабочий день значительная интенсификация труда в мануфактурах по сравнению с цехами, штрафы за малейшее нарушение правил, каторжный режим на многих мануфактурах, тяжкий налоговый гнёт - всё это создавало для наёмных рабочих порой прямо-таки невыносимые условия существования. Неудивительно, что эти наиболее обездоленные слои трудящихся были и самыми активными участниками классовой борьбы.

Ещё в предшествовавший период возникли самостоятельные союзы подмастерьев - компаньонажи, или братства. В XVI в. их образовывали и мануфактурные рабочие. Это были организации, проникнутые боевым духом. Они неизменно возглавляли выступления рабочих и подмастерьев, борьбу труда с капиталом. Борьба нередко принимала форму массовых стачек; в 1539-1542 гг. в Париже и Лионе разразились большие стачки организованных в компаньонажи типографских рабочих, сопровождавшиеся столкновениями вооружённых рабочих с городскими властями. Идя навстречу собственникам типографий, король издал в 1539 г. в Виллер-Котре эдикт, в котором рабочим запрещались организация союзов, устройство стачек и ношение оружия.

Феодальная собственность продолжала оставаться господствующей формой земельной собственности, и феодальная рента по-прежнему уплачивалась крестьянством. Развитие товарно-денежных отношений привело уже в XIV-XV вв. к тому, что дворянские земли (фьефы) отчуждались и продавались; таким образом, условный и иерархический характер феодальной собственности почти исчез, а вассальные обязанности и военная служба короне фактически прекратили своё существование. Ценз (или чинш), который являлся основной формой феодальной ренты и взимался в денежной форме, был фиксированным, т. е. номинально неизменным.

Однако реально он неуклонно понижался, особенно в XVI в. в связи с «революцией цен». Последнее обстоятельство явилось главной причиной прогрессировавшего экономического оскудения потомков французского рыцарства, в XV в. получившего название «людей шпаги» (gens d'epee) или «дворянства шпаги».

Уже в XV в. в дворянских поместьях почти совсем не осталось домениальной земли, так как барская запашка постепенно ликвидировалась. Вся земля фьефа обычно находилась в пользовании крестьян, и доходы, извлекаемые из неё феодалами, состояли главным образом из денежной ренты. Подавляющая часть французской земли находилась во владении феодально зависимых крестьян, и даже церковные земли не составляли исключения.

Большинство крестьян к этому времени стали самостоятельными лично свободными товаропроизводителями, находившимися в поземельной зависимости на положении цензитариев (censiers), т. е. чиншевиков, держателей земли (такое держание называлось цензивой (Цензива - наследственное феодальное крестьянское держание, за которое землевладельцу уплачивалась фиксированная обычаем денежная рента - ценз. ), ибо основным платежом, который лежал на крестьянине, являлся ценз). Они имели право пользования землёй и передачи её по наследству при условии уплаты ценза и выполнения других повинностей в пользу сеньора. Подобно домениальной земле, и крестьянская цензива успела превратиться в товар. Крестьяне продавали, сдавали в аренду, закладывали землю, тем самым несколько приближаясь к положению земельных собственников. Однако крестьянская цензива была держанием за феодальные повинности, хотя и с весьма широкими правами распоряжения им. В XVI в. подавляющее большинство крестьян было не только свободно от личной крепостной зависимости, пользовалось правом свободного передвижения и наследования, но и выступало в качестве правомочных лиц при заключении всякого рода гражданских актов (торговых сделок, контрактов и т. п.), могло судиться в королевских судах. Крестьяне самостоятельно, без посредства сеньоров, уплачивали государственные налоги. Пережитки «серважа» (крепостного состояния) в виде так называемого права мёртвой руки сохранялись лишь в нескольких отсталых провинциях в центре (Берри, Овернь, Бурбонно, Ниверне), а также на востоке страны (Бургундия). Вместе с тем, несмотря на развитие королевской юстиции и администрации, за сеньорами ещё оставались некоторые судебные и полицейские права и над лично свободными крестьянами.

Результатом развития товарно-денежных отношений было всё усиливавшееся расслоение в деревне. Меньшинство богатело, присоединяя к занятию земледелием ростовщичество, торговлю, откуп сеньориальных повинностей и профессию мельника или кабатчика. Этот немногочисленный слой крестьянства несколько округлял свои земельные владения за счёт односельчан и для того, чтобы обработать излишки земли, либо сдавал их в аренду, либо нанимал батраков. Наоборот, материальный уровень основной массы крестьян понижался, из неё выделялись слои малоземельных бедняков и батраков. Развитие товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве обогащало только верхушку крестьянства, масса же попадала под двойное ярмо высокой арендной платы, с одной стороны, долговой кабалы и эксплуатации купцами-скупщиками - с другой. Ко всему этому добавлялись всё возраставшие государственные налоги.

В XVI в. французская деревня уже вошла в полосу первоначального накопления. Как и повсюду, первоначальное накопление во Франции имело своей основой экспроприацию крестьянства, поставлявшего мануфактурам главную массу наёмных рабочих. Но этот процесс принял во Франции своеобразные формы. Он развивался здесь не в форме огораживаний и сгона крестьян с земли, как в Англии. Во Франции крестьянство оставалось основным классом непосредственных производителей. Однако происходивший процесс дифференциации крестьянства постоянно приводил к выделению известного количества обезземеленных крестьян. Нередко обезземеление начиналось с долгового закабаления крестьян, разорившихся вследствие всё возраставшего бремени государственных налогов, и завершалось продажей с молотка земли несостоятельных должников. Скупщиками цензив, как правило, не выступали землевладельцы из среды дворянства, так как большинство дворян не только не было в состоянии принять участие в мобилизации крестьянских держаний, но и само зачастую вынуждено было закладывать или продавать свои земли городским богачам. Именно последние в лице купцов, ростовщиков, разбогатевших ремесленных мастеров и особенно в лице так называемых людей мантии (gеns dе rоbе), т. е. судейских и финансовых чиновников, являлись во Франции главными экспроприаторами крестьян. Они располагали достаточными материальными средствами для того, чтобы прибирать к рукам крестьянские держания. В XVI в. такая мобилизация крестьянской земли сулила значительные выгоды, так как в связи с «революцией цен» ценность земли и сельских продуктов быстро росла. Иногда цензивы приобретались и богатыми крестьянами.

Скупка земли горожанами вела к образованию новых земельных владений. При этом новые землевладельцы буржуазного происхождения довольно быстро (во втором-третьем поколении) приобретали дворянство. Купленные земли они сдавали в аренду, либо из доли урожая (испольщина - metаirе), либо за фиксированную натуральную или денежную арендную плату. Иногда при сдаче земли в аренду они объединяли крестьянские участки в одну или несколько довольно крупных ферм. В таких весьма редких случаях в качестве арендаторов выступал зажиточный крестьянин с достаточным сельскохозяйственным инвентарём, порой нанимавший и батраков. Часто новые землевладельцы сдавали землю крестьянам в краткосрочную аренду небольшими участками. Крестьяне становились простыми арендаторами и уже не имели на арендуемую землю никаких владельческих прав. Как правило, помимо арендной платы, они уплачивали также ценз и несли другие лежавшие на арендуемой земле феодальные повинности.

Крупное хозяйство на домениальной земле с использованием наёмных рабочих было очень редким явлением. Скотоводство, в частности овцеводство, с коммерческими целями играло небольшую роль. Указанные обстоятельства препятствовали образованию капиталистического фермерства и тормозили создание широкого слоя сельскохозяйственных рабочих. Мелкое крестьянское хозяйство цензитариев и краткосрочных арендаторов сохраняло доминирующие позиции. Всё это свидетельствует о существенном своеобразии аграрного развития Франции XVI - XVII вв. - периода первоначального накопления. Феодальные отношения в деревне, равно как и связанное с ними преобладание мелкого крестьянского хозяйства, сохранились вплоть до буржуазной революции конца XVIII в.

Тем не менее, в сельском хозяйстве Франции в XVI-XVII вв. следует отметить некоторый прогресс. Происходила все более определенная сельскохозяйственная специализация районов (виноградарских, зерновых, скотоводческих, шелководческих, льноводческих плодоводческих и т. д). Вокруг больших городов, особенно вокруг Парижа, формировались значительные зоны более интенсивного сельского хозяйства. Всё шире распространялись лучшие сорта злаков (пшеница), улучшились способы помола зерна. Расширялись площади, занятые тутовыми деревьями и красящими растениями (вайда и др.). Выращивались новые сорта овощей и фруктов, перенятые главным образом с Востока (через Италию).

Из всех феодальных прослоек наиболее богатой и политически наиболее влиятельной в центре и на местах была в первой половине XVI в. высшая титулованная знать, состоявшая из отпрысков владетельных домов и из родственников царствовавшей династии. Принцы и герцоги преобладали в королевском совете, занимали губернаторские посты в провинциях и командовали армией и флотом. Они уже не думали о том, чтобы расчленить Францию на части и стать независимыми владыками, подобно германским князьям. Их идеалом было всевластие знати в государстве с умеренной степенью централизации. Поэтому они поддерживали политическое единство Франции в той мере, в какой это единство отвечало их интересам, т. е. позволяло использовать централизованный фискальный аппарат для получения огромных жалований, пенсий и денежных подарков со стороны короля. Однако знать XVI в. не была похожа на своих потомков, придворных вельмож времен Людовика XIV, утративших уже всякую возможность противопоставлять королевской власти свое влияние на местах. Бурбоны, Гизы, Монморанси, Шатильоны и прочие знатные особы, окружавшие трон французских королей в XVI в., еще обладали в значительной мере такой возможностью. Объяснялось это их связями с разорившимся провинциальным мелким и средним дворянством («дворянством шпаги»), которое в поисках денег и покровительства группировалось вокруг того или иного представителя местной знати и в случае войны составляло его вооружённый отряд. Опираясь на зависимое от них среднее и мелкое дворянство, вельможи приобретали значительное влияние и независимость на местах; пользуясь этим, они могли оказывать давление и на королевскую власть. Получение и делёж «королевских милостей» - такова была главная материальная основа тесных связей между грандами и их дворянской клиентелой.

Экономическое положение оскудевавшего «дворянства шпаги» особенно ухудшилось в связи с «революцией цен», которая обесценивала денежный ценз, уплачивавшийся крестьянством. Многим дворянам пришлось частично или полностью продать свои родовые поместья. Доходные и влиятельные должности государственного аппарата были для них недоступны из-за своей высокой стоимости. Только в армии «дворянство шпаги» играло важную роль. Для многих обедневших дворян, служивших офицерами и даже солдатами (в гвардейских полках), жалованье было чуть ли не единственным источником средств к существованию.

Политическая позиция старого дворянства не была последовательной. В отличие от феодальной знати - политического врага абсолютизма - «дворянство шпаги» поддерживало усиление королевской власти. Для упрочения последней была необходима крепкая связь её с дворянством, с армией. Однако «дворянство шпаги» готово было служить королю лишь на определённых условиях. Оно хотело, чтобы король предоставил ему разнообразные должности и другие возможности для широкой жизни за счёт государственного фиска, чтобы он сделал землевладение монополией дворян, а также чаще водил их в походы, щедро награждая из военной добычи. Вместе с тем они домогались права пользоваться исконными дворянскими «вольностями»: во-первых, освобождением от государственных налогов и, во-вторых, правом взимать со своих подданных феодальные повинности, творить суд и расправу над жителями своих сеньорий, при случае заниматься разбоем на большой дороге. По мере того как усиливалось экономическое оскудение дворянства, требование кормления за счёт казны делалось главным его домогательством.

В то время как в XVI в. «дворянство шпаги» приходило в упадок, происходил процесс образования нового служило-землевладельческого дворянского слоя (на этот раз не военного, а бюрократического) - «людей мантии», - представлявшего собой верхушку чиновничества, буржуазного по своему происхождению. Этот влившийся в дворянство новый слой быстро пошёл в гору, используя в своих интересах перемены в хозяйственном я социальном строе Франции, и стал теснить в экономическом и политическом отношении не только старое дворянство, но и феодальную знать, за счёт которых он не переставал расширять свои земельные владения. Господствуя благодаря собственности на продававшиеся государственные должности в парламенте и судах, а также в высшей финансовой администрации, «люди мантии» постепенно оттесняли на задний план или вовсе сводили на нет старые сословные учреждения и должности, служившие орудием политического влияния знати и «дворянства шпаги».

К середине XVI в. заметно возросло влияние «людей мантии» также и в королевском совете (канцлер, хранитель печати, государственные секретари), где до сих пор почти безраздельно господствовали светские и духовные аристократы. Источник политического влияния «людей мантии» крылся не только в том, что они располагали крупными денежными средствами и обширными земельными владениями, и не только в том, что они являлись собственниками должностей и кредиторами королевской казны, но и в том, что в XVI в. они ещё могли при случае опереться на поддержку непривилегированных слоев третьего сословия и прежде всего буржуазии, из среды которой они недавно вышли. Продолжая традиции своих предшественников - легистов XIV-XV вв., они вели борьбу с партикуляристскими тенденциями феодальной знати, с её склонностью к насилию и беззаконию. Они поддерживали, так же как и дворянство в целом, более строгую централизацию и более твёрдый полицейский порядок внутри страны.

Таким образом, всё дворянство в целом, за исключением знати, являлось опорой абсолютной монархии. Практически наиболее надёжной опорой являлся возникавший в господствующем классе новый дворянский слой «людей мантии», всё более многочисленный, богатый и влиятельный. Разорявшееся «дворянство шпаги», служа трону, тем не менее, имело к королевской власти, как уже указывалось, немалые претензии. Оно враждовало со своими соперниками - «людьми мантии». Поэтому рядовые дворяне порой были склонны прислушаться к требованиям знати, опасавшейся дальнейшего усиления абсолютизма. Во французском дворянстве XVI в. не было единства, что ярко проявилось в период гражданских войн.

Не было единства и в среде духовенства. Епископами и аббатами крупнейших монастырей были младшие сыновья знатных лиц. Но в середине XVI в. и на эти доходные места начали проникать «люди мантии». Богатые городские каноники были в ту пору уже выходцами из этого же слоя. На долю младших сыновей старых дворянских домов оставались лишь малодоходные епископства и аббатства. Бедное городское и сельское низшее духовенство по своему материальному положению и социальным чаяниям нередко приближалось к городским низам и к крестьянству.

Среди реформационных течений во Франции наибольшее распространение получил к середине XVI в. кальвинизм, главным образом в городах - в среде наёмных рабочих и ремесленников и отчасти в кругах буржуазии. Примкнула к нему и часть дворянства, стремившаяся к секуляризации церковных имуществ. Значительным был успех реформации на Юге и юго-западе (за исключением Тулузы). Торговая по преимуществу буржуазия Юга, самая богатая часть тогдашней французской буржуазии, восприняла кальвинизм, как наиболее подходящую для себя религиозную идеологию. Ещё живучие сепаратистские тенденции южной буржуазии весьма усилились в это время в связи с ростом налогового обложения Юга после подавления правительством восстания 1548 г. и принудительных займов в последние годы итальянских войн. Неудачи итальянских войн также способствовали развитию оппозиционных настроений буржуазии Юга по отношению к королевской власти. Особенно многочисленное южное мелкое дворянство видело в захвате земель католической церкви единственный выход из своего тяжёлого материального положения. Народные массы городов, а отчасти и деревень вкладывали в реформацию, как и повсюду, свои классовые чаяния. Но объективно они оказались на Юге на первом этапе «религиозных войн» в одном политическом лагере с буржуазией и дворянством и своими антиналоговыми выступлениями поддерживали сепаратизм имущих классов.

На Севере кальвинизм получил значительно меньшее распространение - лишь в некоторых крупных городах и среди части дворянства (особенно распространился он в промышленно развитой Нормандии), но в общем Север остался по преимуществу католическим.

Следует также сказать несколько слов об особенностях французской Реформации:

·Выросла на гуманистической почве: богатые традиции, гуманисты Франции создали новые, учёные переводы книг священного писания и патристики; книгопечатание широко их распространило в предреформационном обществе; большую роль сыграли собственные произведения гуманистов, в которых «на первом месте всегда находился человек и его свобода веры».

·Менее пригодное для ранней буржуазии лютеранство, хоть и было занесено во Францию, но не привилось; так как «социальное размежевание сил не соответствовало даже ранним формам этого вероисповедания».

·Длительный этап подготовки кальвинисткой доктрины.

В то же время, не отрицая связи между возрождением и Реформацией, исследователи сходятся в том, что для Франции XVI века Реформация «имела гораздо большее значение, чем Возрождение, хотя гуманизм и породил реформационные идеи, которые в форме кальвинизма получили мощную социальную поддержку».

Феодальная знать раскололась на две большие группы. Во главе католического дворянства стал могущественный дом герцогов Гизов, располагавший огромными владениями в Лотарингии, Бургундии, Шампани и Лионе. Кальвинистская дворянская партия, именовавшаяся во Франции гугенотской, возглавлялась принцами из дома Бурбонов (король наваррский Антуан, затем его сын Генрих - впоследствии французский король Генрих IV, принцы Конде), а также представителями знатного рода Шатильонов (адмирал Колиньи и др.). Кальвинизм был привлекателен для дворян тем, что он давал им большую персональную власть над гугенотской общиной, какой они не имели при католическом вероисповедании, «будучи равнодушными к самому учению Кальвина, они с жадностью хватались за возможность укрепить с его помощью свой социальный престиж».

Расходясь в церковных вопросах, эти два лагеря аристократической оппозиции, частично поддержанной дворянством, мало чем отличались друг от друга в решении основных политических вопросов. И те и другие выдвигали такие требования, как возрождение Генеральных и провинциальных штатов в качестве органа, ограничивающего королевскую власть, прекращение продажи государственных должностей и предоставление этих должностей лицам «благородного» происхождения, расширение местных дворянских вольностей за счёт центральной власти.

В это время в поредевшем лагере защитников абсолютизма наиболее устойчивой силой являлись «люди мантии» и отчасти «дворянство шпаги» Северной Франции, к которым примыкала - до поры до времени - значительная часть северной буржуазии. Из «людей мантии» и буржуазии сложилась в начале гражданских войн католическая партия так называемых политиков, которой оказывали поддержку также некоторые слои рядового дворянства. Несмотря на довольно существенные расхождения между дворянскими и буржуазными элементами этой партии, все «политики» в целом ставили интересы Французского государства выше интересов религии (отсюда и название этой партии); они отстаивали против обоих аристократических лагерей политические достижения Франции, связанные с развитием абсолютной монархии: политическое единство страны, централизацию власти и вольности галликанской церкви, оформленные Болонским конкордатом 1516 г. и обеспечивавшие Франции значительную независимость от папского престола.

К «политикам» и к той части «дворянства шпаги», которая являлась сторонником королевской власти, присоединялись то те, то другие (по большей части католические) вельможи, находившие выгодным для себя в данный момент поддерживать сильную королевскую власть. Однако эти аристократические элементы проявляли политическую неустойчивость и часто переходили в лагерь оппозиции.

В 1559-1560 гг. пришла в движение вся страна, особенно Юг. Во многих южных городах вспыхнули обычно возглавляемые гугенотами народные восстания против чиновников фиска и представителей центральной власти. Буржуазия вначале оказывала содействие этим движениям. Не выступая ещё в ту пору открыто против правительства, она рассчитывала использовать недовольство народа для давления на короля с целью защиты своих интересов (понижение налогов, укрепление её власти в городах в ущерб влиянию королевских чиновников). Брожение охватило и северные города, но там в большинстве случаев буржуазия, связанная с двором, а также с откупами, займами и налоговой системой государства, ещё поддерживала короля. Дворянство Южной Франции вело себя решительно: на Юге начались захваты церковных земель. В 1560 г. гугенотское дворянство во главе с принцем Конде даже попыталось захватить власть при дворе («Амбуазский заговор»), но потерпело неудачу.

Французский престол в 1559-1589 гг. был последовательно занят тремя слабыми и неспособными к управлению королями, сыновьями Генриха II: Франциском II (1559-1560), Карлом IX (1560-1574) и Генрихом III (1574-1589), на которых имела сильное влияние их мать Екатерина Медичи (1519-1589), полуфранцуженка, полуитальянка (по матери она происходила из французской знати). Она приобщилась к управлению государственными делами ещё в период правления своего мужа Генриха II. В трудной обстановке, сложившейся после его смерти, Екатерина Медичи с помощью советников из «людей мантии» стремилась отстоять главные позиции абсолютизма и не допустить вельмож к управлению государством. Вплоть до 80-х годов это в основном удавалось. Во внешней политике она сумела, не разрывая мирных отношений с Испанией, установившихся после окончания итальянских войн, отстоять интересы Франции от посягательств Филиппа II.

В 1559-1560 гг. положение правительства было очень тяжёлым. Только что закончились долгие и разорительные итальянские войны. Не было материальных средств для борьбы как с народными восстаниями, так и со своеволием дворян и знати. На созванных в Орлеане в конце 1560- начале 1561 г. Генеральных штатах представитель партии «политиков» канцлер Лопиталь не смог добиться примирения между гугенотским и католическим феодальными лагерями. Денег штаты тоже не дали. Единственный успех правительства заключался в том, что в 1561 г. оно заставило духовенство продать часть церковных земель, и эта частичная секуляризация доставила деньги для подавления восстаний на Юге и усмирения недовольных элементов на Севере.

Борьба между католиками и гугенотами началась так называемыми убийствами в Васси. Весной 1562 г. Франсуа Гиз, проезжая со своей свитой через местечко Васси, напал на гугенотов, собравшихся на богослужение. Было убито несколько десятков человек и около 200 ранено. Это событие привело к открытой войне между гугенотами и католиками. В течение последующих 30 лет было десять войн, перерывы между которыми длились от нескольких месяцев до нескольких лет. И католические и гугенотские дворяне пользовались военной обстановкой для того, чтобы грабить горожан и крестьян.

Вплоть до 1572 г. Екатерина Медичи искусно маневрировала между католическим и протестантским дворянскими лагерями, которые ослабляли друг друга взаимной борьбой. За это время трижды вспыхивала война между гугенотами и католиками; и те и другие искали поддержки за границей и шли ради этого на прямое предательство жизненных интересов своей родины. Католическая знать поспешила сблизиться с недавним открытым врагом Франции - Испанией. За помощь, оказанную партии Гизов, Филипп II требовал своё «бургундское наследство», т. е. Бургундию, а также Прованс или какую-нибудь другую южную провинцию, например Дофине.

Гугенотская аристократия относилась враждебно к Испании, но зато она искала покровительства у английской королевы Елизаветы, выдававшей себя за бескорыстную защитницу всех протестантов континентальной Европы. Ей обещаны были Кале и суверенитет над Гиенью, что означало бы предоставление Англии важнейших стратегических и экономических позиций во Франции.

Этот этап завершился наиболее кровавым эпизодом гражданских войн, знаменитой Варфоломеевской ночью - массовой резнёй гугенотов в Париже в ночь на 24 августа (праздник св. Варфоломея) 1572 г. фанатизированной толпой католиков. Резня была политическим актом, задуманным Екатериной Медичи. Королева рассчитывала воспользоваться массовым стечением гугенотского дворянства в столице по случаю свадьбы их главы, Генриха Наваррского, с сестрой короля Маргаритой, чтобы перебить вождей и наиболее видных представителей партии гугенотов, которая к этому времени очень усилилась на Юге. Правой рукой королевы при подготовке Варфоломеевской ночи стал Генрих Гиз, лично руководивший истреблением своих политических противников. Подобные же кровавые события разыгрались в других городах - в Орлеане, Труа, Руане, Тулузе, Бордо. Жертвами резни пали тысячи гугенотов, в том числе такие видные вожди этой партии, как адмирал Колиньи.

Но последствия Варфоломеевской ночи оказались иными, чем ожидала Екатерина Медичи. Вскоре вспыхнула новая война между обоими лагерями. Весь Юг, включая и его католическое меньшинство, образовал к 1576 г. так называемую гугенотскую Конфедерацию: республику городов и дворян со своим представительным органом, своими финансами и армией. Города-крепости Ла-Рошель, Монпелье, Монтобан и др. давали денежные средства и являлись опорными укреплёнными пунктами; многочисленное мелкое дворянство составляло военную силу. Это означало фактическое отделение Юга от северной части страны, где находилось центральное правительство.

В то же время на Севере (в городе Перронне) образовалась Католическая лига северофранцузского дворянства под руководством Гизов Социальный состав Лиги был пестрым. В неё входили дворянство и буржуазия Северной Франции, но руководящую роль играла аристократия, стремившаяся ослабить центральную власть и восстановить былые вольности провинций и штатов. После фактического отпадения Юга территория, подвластная правительству, сократилась примерно наполовину.

Между тем рост цен продолжался, нищета крестьянства была столь велика, что налоги с деревень поступали крайне туго. Правительство усилило налоговый нажим на города, в особенности на крупные центры, обладавшие еще известной самостоятельностью в управлении городскими финансами. Вследствие этого лояльность северной буржуазии, ее приверженность к династии Валуа стали исчезать. Не меняя религии, она искала выхода в борьбе за свои вольности, которыми рассчитывала оградить себя от вымогательств фиска.

С середины 70-х годов усилилось антифеодальное движение народных масс. Почти одновременно вспыхнули крестьянские волнения в Оверни, Нижней Нормандии, Дофине и друшх провинциях. Решительную форму принимал протест плебейских масс, причем в городских движениях приняли участие и широкие средние слои горожан - ремесленные мастера, лавочники, адвокаты, мелкое чиновничество, а также значительная часть городского приходского духовенства. В этих слоях горожан, возмущавшихся требованиями королевского фиска, пробуждалась привязанность к городским вольностям и тем живее становилась их склонность к муниципальному партикуляризму. Все это было использовано крупной буржуазией Севера, в том числе и столичной.

Широкое движение в городах, направленное против династии Вапуа, вдохнуло жизнь и в Католическую лигу, влачившую до середины 80-х годов жалкое существование. Она превратилась в 1585 г. в широкую конфедерацию северных городов и северного дворянства, военным главой которой стал герцог Генрих Гиз, заявивший претензии на французский престол (в качестве преемника бездетного Генриха III). Главную ставку партия Гизов делала на средние круги населения Парижа и других городов Севера, находившихся в идейном плену у фанатических представителей католического духовенства.

Франция не только распалась на две части (это произошло ещё в 1576 г.), но и Север страны также порвал с королевской властью. Правительство потерпело полный крах. Постоянное брожение в народных массах Парижа, задавленных тяжестью налогов, демагогически было использовано партией Гизов для борьбы с Генрихом III. Гизу удалось поднять против короля парижских ремесленников, лавочников, матросов и подёнщиков, которые массами вливались в Лигу с 1585 г. Испуганный король распустил Лигу. Тогда 12 и 13 мая 1588 г. в Париже вспыхнуло восстание, на улицах города стали строиться баррикады, которые постепенно приближались к дворцу и грозили королю полным окружением. Король, у которого остались только наёмники, бежал в Шартр и стал искать помощи у своего врага Генриха Наваррского. В других крупных городах - Орлеане, Амьене, Лионе, Руане, Пуатье, Гавре и т. д. - были изгнаны королевские чиновники, и власть повсюду, включая и Париж, перешла в руки богатой буржуазии.

По своей внутренней структуре Лига во многом напоминала гугенотскую Конфедерацию. И здесь города доставляли денежные средства, а дворянство составляло армию. Но захватившая власть богатая буржуазия не желала быть послушным орудием в руках Гизов. Она стремилась играть в Лиге самостоятельную роль. Её цели лишь частично совпадали с программой знати и дворян, и поэтому между союзниками не могло быть прочного единства.

Главный источник силы лигерской буржуазии заключался в поддержке её народными массами, увлечёнными перспективой освобождения из-под тяжёлого ярма фискальной эксплуатации. Наиболее широкую и непосредственную помощо лигерская буржуазия получила со стороны городского плебейства. Но не осталась безучастной к Лиге также и часть крестьянства. Известны случаи, когда пригородные крестьяне помогали буржуазной милиции лигеров в осаде вражеских укреплений. Без поддержки широких слоев населения буржуазные лигеры не смогли бы добиться доминирующего положения и в ряде других городов. Они завоевали это положение с боя, путём насильственных переворотов, в которых массы играли роль главной ударной силы. Такой поддержки не было и не могло быть у дворян и знати.

Превращение городов в независимые республики, совершившееся в обстановке политической анархии и экономической разрухи, способствовало обострению в них внутренней борьбы. Классовые противоречия вскоре выступили на первый план. В каждом городе началась борьба плебейства против буржуазной олигархии, заменившей собой королевских чиновников. В Париже это привело к победе поддержанных народом мелкобуржуазных слоев, создавших Совет шестнадцати - представительный орган шестнадцати парижских кварталов. В других городах верхушка лишь с трудом удерживала власть в своих руках. Возмущение народных масс против неё усиливалось тем обстоятельством, что Лига в конце концов оказалась не менее безжалостным сборщиком налогов, чем королевский фиск. «Отцы города» выжимали из народа огромные средства на укрепление городов и содержание военных дворянских отрядов. В то же время ещё более углубился экономический упадок; грабежи разнузданного дворянства, безработица, голод, эпидемии терзали население деревень и городов.

В конце 80-х годов политическая анархия достигла апогея. Король Генрих III, подозревая Генриха Гиза в том, что он хочет захватить престол, приказал в декабре 1588 г. убить его и его брата - кардинала. В Париже, находившемся в руках Лиги, главою которой был Генрих Гиз, начались волнения. Лигерские фанатики устраивали на улицах торжественные процессии с зажжёнными факелами, которые они гасили по команде, восклицая: «Так да погасит господь династию Валуа». Католические проповедники произносили в церквах зажигательные речи и вопрошали, неужели не найдётся такой человек, который отомстил бы королю за смерть Гиза. 1 августа 1589 г. Генрих III действительно пал от руки подосланного Лигой убийцы. Королём стал вождь гугенотов Генрих Наваррский (Генрих IV), представитель боковой ветви королевского дома и основатель династии Бурбонов. Но Северная Франция его не признала. Лига выдвинула своего кандидата на престол, брата герцога Гиза. Филипп II не преминул воспользоваться благоприятной для него обстановкой смуты: из Южных Нидерландов началась испанская интервенция, и в Париж, который находился в это время в руках Лиги, был введён в 1591 г. испанский гарнизон с согласия Лиги. Ко всем бедствиям гражданских войн прибавилась война с интервентами, происходившая на французской территории, разорившая и обезлюдившая многие районы Севера.

Всё это переполнило чашу народного терпения. В начале 90-х годов почти во всей стране вспыхнули массовые крестьянские восстания. В 1592 г. началось большое восстание крестьян, известное под названием восстания «кроканов». В 1594-1596 гг. оно охватило уже обширную территорию на юго-западе - Керси, Перигор, Сешонж, Пуату, Марш и др. Крестьяне объединялись в многотысячные вооружённые отряды, выбирали из своей среды предводителей и должностных лиц, завязывали сношения с бедняками городов. Они осаждали дома и усадьбы дворян и сурово карали дворян, заявляя, что более не намерены терпеть их вымогательств, а также откупщиков и сборщиков налогов, которым они дали презрительную кличку «кроканы» (грызуны). Их лозунг гласил: «На грызунов!»; возможно, что по этой причине восставших позднее стали называть «кроканами». Таким образом, крестьяне выступали как против феодального гнёта своих сеньоров, так и против налогового бремени государства.

Дворянство скоро убедилось, что раздираемая внутренними противоречиями Лига не в силах подавить грозные вспышки гнева крестьянства. Это в состоянии была бы сделать только сильная королевская власть. Но последняя не могла возвратить себе прежнее могущество, пока в стране бушевала гражданская война. Подъём народного движения сыграл решающую роль в резком изменении политической позиции как широких кругов дворянства, так и богатой буржуазии. Размах народных волнений в деревне, напряжённая обстановка в городах, общее экономическое разорение страны угрожали их коренным классовым интересам. Этим объясняется их поворот к абсолютизму уже в начале 90-х годов. Силы мятежной знати слабели. В Париже Совет шестнадцати потерял опору в народных массах, которым его правление не доставило существенного облегчения. Особенно подорвал его престиж союз лигеров с Испанией и ввод в Париж испанского гарнизона. Французский народ на этот раз, как и в начале XVI в., во время вторжения войск Карла V, проявил себя непримиримым врагом интервентов и борцом за политическую самостоятельность страны.

Борьба в 90-х годах обессилила не только Католическую лигу, но и гугенотскую партию, хотя и в меньшей степени, так как кальвинистская буржуазия ещё имела влияние на народные массы южных городов. Полная капитуляция Католической лиги несколько задержалась из-за протестантизма Генриха IV. Но это препятствие было легко преодолимым. В 1593 г. Генрих IV принял католичество, и в марте 1594 г. Париж распахнул перед ним свои ворота. Наступил конец гражданских войн, а в 1598 г. был заключён мир с Испанией.

Генрих IV поспешил оправдать надежды, которые дворяне и буржуазия возлагали на сильную королевскую власть, послав войска для расправы с «кроканами». В 1595-1596 гг. наёмные войска правительства и дворянские отряды выступали против крестьян, которые, несмотря на упорное сопротивление, терпели поражения. В 1596 г. восстание «кроканов» было подавлено, но в 1597-1598 гг. произошла последняя вспышка этого движения, отчасти подавленная силой, отчасти прекращённая при помощи некоторых уступок. «Религиозные войны» завершились торжеством абсолютизма. Правда, это торжество не было полным. Сила сопротивления католической знати не была ещё сломлена до конца, о чём свидетельствуют те политические уступки, ценой которых Генрих IV купил её покорность: огромные денежные суммы, губернаторские должности, крепости и арсеналы.

Гугенотская партия до известной степени продолжала сохранять единство, так как буржуазия удерживала свои позиции в городах, а дворянство цепко держалось за захваченные у церкви земли; Генриху IV пришлось заключить с ней настоящий мирный договор. Нантский эдикт 1598 г. объявлял католицизм господствующей религией во Франции, но гугеноты получили право исповедовать кальвинизм в городах (за исключением Парижа и некоторых других городов). Им было разрешено занимать государственные должности. Эдикт превратил гугенотский Юг из самостоятельной республики в «государство в государстве». Гугеноты сохранили армию в 25 тыс. человек, около 200 крепостей с гарнизонами, денежные средства и т. д. Кроме того, гугенотским городам и провинциям в целом были оставлены крупные налоговые и политические привилегии. Следовательно, и политическое единство Франции было восстановлено не в полной мере. Всё же победа королевской власти значительно упрочила абсолютную монархию, которая вновь обрела свою опору в дворянстве, и содействовала установлению более тесных связей между абсолютизмом и буржуазией. Такой исход был благоприятен для развития капиталистических отношений в рамках феодального государства.

В экономическом плане Франция уже начала вступать на путь накопления первоначального капитала, стали появляться первые мануфактуры. В течение XVI века Франция становится одной из передовых стран в Западной Европе, хотя многие процессы были заторможены из-за гражданских войн, несущих за собой неизбежные спады в экономике страны. Огромную роль в росте экономики сыграло развитие внешней торговли со странами восточного и южного берегов Средиземного моря, за счёт чего развивались такие портовые города как Лион и Марсель.

Особенностью экономики страны в тот период является позднее появление и очень быстрое в последствии развитие государственного долга, с которым безуспешно будет бороться Сюлли. С 1522 года начинают публиковаться государственные займы, со второй половины XVI широко распространяется практика продажи должностей. Это привело к увеличению бюрократического аппарата и расходам на жалование. Вполне естественным следствием вышеописанных процессов стало увеличение прямых и косвенных налогов с населения.

В социальном плане стал заметен рост буржуазии как класса, но не имеющий никаких привилегий и стоящих в иерархическом плане наравне с крестьянами. Всё это вызывало недовольство у последних, но, так как формирование класса в целом ещё не было завершено, то и представлять из себя силы, диктующей условия правительству они не могли. Поэтому основные выступления сводились к подаче петиций правительству, либо обращению к традициям сепаратизма, в случае когда конфликт происходил с местными властями.

Южный сепаратизм нашёл своё отражение в широком распространении идей Кальвинизма, в то время как на Севере оно не имело такого успеха.


Глава II. Генрих IV как «герой своего времени»


Даже спустя почти 4 века после своей смерти, Генрих IV остаётся самым популярным королём во Франции. Человек, который укрепил власть абсолютизма, фактически прекратил гражданскую войну, поднял разрушенную войной экономику до сих пор опережает всех других королей для французов. Во многом эта популярность объясняется тем, что Генрих был не только не выдающимся правителем, но и яркой личностью.

Популярность среди противоположного пола, не наигранная простота в общении с простыми людьми, успехи на полях сражений, несомненно, сильная харизма - всё это сделало Генриха Наваррского популярным ещё при жизни. Одна фраза про курицу каждому французу к столу по воскресеньям может считаться прекрасным примером для нынешних политических PRщиков. К чести Генриха стоит отметить, что фраза была произнесена в то время, когда он уже стал королём и не была предвыборным обещанием, про которые столь часто забывают.

Для составления подробного исторического портрета Генриха IV следует изучить его биографию (формирование мировоззрения короля Франции), отношение к Генриху его современников и простого народа. Ведь во многом воспитание сыграло огромную роль в отношении короля Франции к религии, имея столь яркий пример в лице отца, который менял религию, следуя моде и обстоятельствам, и матери, которая до самой своей смерти оставалась ярой протестанткой, юный Генрих уже делал выводы, которые во многом помогут ему в решении религиозных вопросов в стране.

Изучив мемуары его ближайших сторонников и близких ему (Маргарита Валуа и Сюлли), можно дать характеристику как самой личности Генриха IV, так и реакции населения на его реформы и поступки. Так же в работе приводятся отрывок из французского народного фольклора, благодаря которому можно увидеть след в памяти французского народа, который оставил Генрих Наваррский.

Комплексное изучение мемуаров современников и других источников позволит составить комплексный портрет Генриха IV как личности, понять особенности его взглядов и характера, выявить причины столь сильной популярности среди французов, которая сохранилась с момента его правления до сих пор, выяснить роль его происхождения и воспитания, а также

Сам Генрих - родом из Беарна, где его называли «наш Генрих», притом что местоимение «наш» обозначает не только панибратское отношение, но и уважение к нему как к защитнику обычаев, свобод, национальной самобытности от капетинского централизма: «Реформация дала мощный толчок наваррскому сепаратизму. Распространение нового учения как нельзя более подходило для сохранения самобытности страны». Гасконь (родная провинция Генриха IV) будет всегда поддерживать короля Франции, который тоже о ней не забудет: даже после того, как он стал королём Франции, принял католическую веру, тяга к родным местам и сожаление о покинутых соратниках будут тянуть его на «малую Родину», о чём ярко свидетельствует его желание совершить свадебное путешествие в родные края с Марией Медичи. Стоит отметить, что уже взойдя на престол, Генрих Наваррский всячески пытался подавить сепаратизм провинций, прекрасно понимая на собственном опыте, как он опасен для централизованной власти.

Начать отсчёт в биографии Генриха Наварррского следует с 20 октября 1548 года, когда Антуан де Бурбон женился на единственной дочери короля Наварры Жанне дАльбре. Сам Антуан на тот момент стал главой дома Бурбонов после предательства и смерти коннетабля де Бурбона. Владения же короля Наварры были на тот момент скромны, так как большая часть Большой Наварры отошла в руки Испании. В то же время, Генрих дАльбре (дед Генриха IV) был единственным наследником именитых фамилий Фуа, Альбре и Арманьяков, благодаря чему владел большими землями по обе стороны Гаронны. Антуан же, хоть и был беден, но являлся принцем крови, и, в случае смерти Генриха II и его сыновей, мог унаследовать трон.

Королевский двор преследовал этим браком своё желание приблизить Альбре к Парижу, который на тот момент опасно заигрывал с Испанией, желая воссоединить Наварру под своим правлением. Сам Генрих дАльбре в то время сравнивал себя с вошью, за которую дерутся две обезьяны - король Испании и король Франции. Можно сказать, что «игра на два лагеря» была у Генриха в крови, ведь подобным ему придется заниматься, когда он объеденит под своими знаменами и католиков, и простестантов. Жанна дАльбре была дочерью от его брака с Маргаритой Ангулемской, вдовой герцога Ангулемского, и, что самое важное - мама Жанны была любимой сестрой короля Франциска I.

Первые годы брака были довольно счастливы, о чём свидетельствует довольно пылкая переписка молодожёнов. 21 сентября 1551 года рождается их первенец герцог де Бомон, названный в честь деда Генрихом. К сожалению, когда Жанна была уже беременна Генрихом IV, маленький герцог погиб 12 августа 1553 года от асфиксии. Как утверждает Баблон, виноватой в этом могла быть няня ребёнка, которая постоянно тепло укутывала ребёнка и держала его в перегретой комнате. Быть может это также повлияло, что второй сын (Генрих Наваррский) воспитывался в условиях простого ребёнка и не был избалован вниманиями чрезмерно старательных нянь.

Генрих Наварррский, второй сын и единственный уже на тот момент наследник, родился в ночь с 12 на 13 декабря 1553 года в По, во владениях своего деда (Жанна была обеспокоена, что отец женится второй раз и наследником станет его сын, а не внук). Существует целая легенда о том, как после родов Генрих дАльбре отдал дочери шкатулку, впрочем, не дав ей ключ, в которой лежало его завещание и большая золотая цепь, а сам отнёс внука в свою спальню, где натёр малышу губы долькой чеснока и поднёс к его носу чашу с вином. В последствии легенда разрослась до того, что новорожденный даже пригубил из рук деда вина. На самом деле это было просто мерой предосторожности против инфекционных заболеваний, ибо считалось, что чеснок, как и винные пары, предотвращает болезни. Но миф прочно вошёл в сознание французов и до сих пор рождение маленького короля ассоциируется с чесноком и вином.

Через 3 месяца маленького принца крестили, притом крёстными отцами стали сам Генрих дАльбре и кардинал Вандомский Шарль, брат Антуана. Забавно, что именно Шарль через 35 лет во времена Лиги попытается лишить своего крестника короны. При крещении принц получил имя покойного брата - Генрих, титулы принц Вианский и герцог де Бомон.

Личности родителей и многолетнее пребывание при французском дворе наложили отпечаток на юность Генриха. Жанна дАльбре, с 1555 г. твердая сторонница кальвинизма, предприняла все, чтобы сделать из своего сына протестанта, что не исключало гуманистического воспитания в духе ее матери Маргариты. Отец, кальвинист с середины 50-х гг., находившийся больше под влиянием Колиньи, чем своей жены, недолго оставался сторонником женевского дела и вернулся к старой религии, как только по инициативе Екатерины Медичи поступил на службу к французскому королю в должности генерал-лейтенанта. По этой причине Генрих получил достопримечательный и противоречивый опыт. Отношения родителей разладились, так как мать резко осуждала отца и решительно отвергала придворный мир. Однако отец из протестантского полководца превратился в придворного, что вкупе с его большими полководческими способностями не могло не произвести впечатления на юношу. В то же время, при дворе быстро разочаровались в Антуане, так как его занимала лишь идея восстановления былых размеров Наварры, ради чего он предпринимал рисковые и неудачные военные походы. Хоть отец Генриха и отказался от протестантской веры, как утверждает Баблон, «до отплытия он принял католического священника, который его исповедовал и причастил, но на борту он попросил своего врача-кальвиниста читать Священное Писание. Перед смертью он пообещал, что если выживет, будет исповедовать протестантизм…». Метание между верами позже и передалось его сыну, но, к чести Генриха, он получил от этого куда больше выгоды.

При дворе в Париже и во время знаменитого «большого вояжа» придворного штата по Франции (1564 - 1566) молодой, умный, живой и практичный королевский сын с Пиренеев интенсивно и детально познакомился с придворной жизнью Валуа. По примеру отца, он снова стал католиком, но сразу после его смерти вернулся к религии матери, которая сумела оказать влияние на сына при дружественном попустительстве тогда еще очень податливой Екатерины Медичи. При дворе он также познакомился со своими кузенами и Маргаритой Валуа. То, что его отношения с юным герцогом Анжуйским, будущим королем Генрихом III, уже тогда были дружественными, окупилось в 1589 г.

Только как член придворной свиты Генрих правильно оценил значение религиозной проблемы для современной политики. В 50-х и 60-х гг. было еще совсем не решено, что гугенотам надолго будет закрыт путь к королевской власти во Франции. Время от времени к дворцовой политике были близки отдельные вожди кальвинистской партии, такие как Гаспар де Колиньи, принц Конде, Генрих Бурбон, брат Колиньи Оде де Шатильон и другие; особенно это относится к Колиньи, адмиралу Франции, выдающейся военной и политической фигуре протестантизма до 1572 г. Екатерина Медичи, а также ее сыновья Франциск II и Карл IX порой не доверяли католической придворной партии из-за ее интенсивных контактов с Испанией гораздо больше, чем гугенотам. Их курс в отношении партий, который между 1560 и 1568 гг. существенно определялся канцлером Мишелем де лОпиталем, был не чем иным, как попыткой не делать окончательного выбора между двумя радикальными позициями. Поэтому понятно, что Екатерина в 1567 г. незадолго до начала вражды между двумя партиями предоставила «отпуск» молодому королю и его недавно находившейся при дворе матери. Это решение принесло Генриху IV первое знакомство с религиозном войной «на месте», в гугенотском войске на юго-западе, а прежде всего в будущей кальвинистской крепости Ла-Рошель.

Между тем Екатерина продвигала свои брачные планы и после заключения мира в Сен-Жермен-ан-Ле (1570) зашла так далеко, что свадьба Маргариты с Генрихом Наваррой была запланирована на 1572 г. Баблон упоминает, что свадьба была запланирована ещё при жизни отца Генриха. Произошло это так: юный Генрих сидел на коленях у короля Франции, когда тот спросил - не желает ли Генрих стать его сыном? Маленький принц Наварры ответил. Что у него уже есть отец, но, если королю так угодно с ним породниться, то он может отдать ему в жёны свою дочь.

То, что это событие вошло в историю не как большой и торжественный праздник королевских линий Валуа и Бурбонов, а как парижская «кровавая свадьба», случилось прежде всего из-за двух очень личных причин: из-за слишком прямолинейной тактики Колиньи, который в это время пытался отдалить короля Карла IX от его матери и перетянуть в противоположный лагерь, и из-за резкой реакции регентши, которая теперь видела в адмирале большую опасность для себя и своих сыновей, чем в испанцах. Решение устранить адмирала, неудачное покушение и убийство огромного числа кальвинистов в Париже и по всей стране показывают, что за личной тактикой, особенно со стороны католического большинства, скрывались более могущественные силы, которые все больше определяли происходящее.

После Варфоломеевской ночи Генрих оказался в затруднительном положении: будучи протестантским аристократом, он лично был в опасности, как и его кузен и соратник Конде, находившийся с ним при дворе. В конце концов они, пленники короля, каковыми теперь являлись, перешли в лоно старой церкви. Акция против кальвинистов была политической неудачей. Несмотря на все потери, Варфоломеевская ночь не ослабила гугенотов. Отныне укрепилась политически научная система французского протестантизма, отныне религия получила политический фундамент, теперь она стала «партией». Одновременно раздавались заслуживающие внимания голоса людей, занимавших умеренную, примирительную, надпартийную позицию, говоривших о религиозной терпимости. Они не были партией, но общественность воспринимала их как «политиков». Жан Боден, эрудированный юрист и специалист по государственному праву, известный благодаря своим изысканиям по исторической методике, в 1576 г. в фундаментальном труде «О республике» объединил идею политически обоснованной терпимости с идеей усиления суверенной монархии и тем самым выработал политико-теоретическую концепцию.

Бесспорно сносная личная «неволя» Генриха при дворе длилась до 1576 г. К этому времени Екатерина уже давно возобновила переговорный курс, а молодой беарнец наслаждался придворной жизнью, особенно охотой, и еще не обнаружил твердой, целенаправленной политической воли. Предположительно, жившие с ним гугенотские советчики в конце концов воспользовались возможностью к бегству и вернули молодого короля в гугенотское войско на юго-запад Франции и тем самым к его будущим задачам.

В последующие годы Генрих Наваррский отнюдь не легко освоил роль протестантского партийного вождя. Ему противостоял более готовый к борьбе за протестантское дело кузен Конде. В это время Генрих еще не осознал собственного предназначения. И хотя он опять сменил религию, последовательно «стойкие» протестанты, как Теодор де Без, скептически относились к образу жизни, который, по их взглядам, не соответствовал избранному Богом протестантскому вождю. Решающим моментом в жизни Генриха IV было то обстоятельство, что он в последующие годы не поддался давлению протестантов из своего окружения и не был исключительно главой протестантской партии, но оставил за собой права на курс примирения с двором. Существуют признаки того, что он следовал осознанной политической линии. Примером могут служить внутрипротестантские дебаты о мире в Фле (1580). Этот мирный договор, одни из немногих за время религиозных войн, не принес никакой выгоды протестантам, и практически Генрих заключил его с братом короля в одиночку. В первый раз, развив до абсолютного мастерства умение вести переговоры и искусство убеждения, четко акцентируя мысль о примирении враждующих сторон во благо Франции, Генрих на представительном собрании гугенотов (Монтобан, 1581) настоял на признании мира. После этого он, как сказал Жан-Пьер Бабелон в своей великолепной биографии Генриха IV, стал «чем-то вроде протестантского вице-короля Франции».

И он стал им еще больше, когда в 1584 г. умер последний брат Генриха III, герцог Анжуйский. Король, от которого уже никто не ждал наследника, остался без претендента на трон из своего дома. Этого одни боялись, другие ждали с нетерпением: младшая линия Бурбонов дает наследника, и им мог быть только глава дома Генрих Наваррский. Последствия этого события внутри страны были огромными. С 1576 г. католическая высшая аристократия под руководством Гизов поддержала союз, Лигу, в которой смешались религиозные мотивы и сословно-сепаратистское понимание свободы. Теперь Гизы реставрировали этот союз и пошли на тесные отношения с парижской мелкой буржуазией. Протестанты со своей стороны, особенно их вожди, с 1572 г. взявшие крайне критический тон в отношении монархии вообще и Валуа в частности, сменили стратегию. Они стали теперь яростными поборниками монархического принципа во Франции и, естественно, законного престолонаследия.

При таких условиях нечего было и думать о стабильности. После событий лета 1584 г. религиозная война вступила в свою последнюю, ожесточеннейшую фазу, определявшуюся с католической стороны Лигой в Париже, а с гугенотской - ее неоспоримым вождем Генрихом Наваррским. Католическая сторона не только добилась от папы буллы, которая объявила все притязания на трон Наварры несостоятельными, но ей удалось перетянуть на свою сторону короля и принудить его к отмене всех религиозных эдиктов. Генрих старался получить поддержку европейских протестантов, но в Германии нашел отклик только у кальвиниста Иоганна Казимира фон Пфальца, а Елизавета Английская согласилась на несколько незначительных субсидий.

К счастью для Наварры, фронт противника не был сплоченным. Между дворянством и народным базисом Лиги имелись серьезные идеологические противоречия, к тому же развитие событий в Париже с 1586 г. по 1589 г. становилось все радикальнее, подобно тому как произошло во время Революции двести лет спустя, что не способствовало единству Лиги. Парижским членам Лиги весьма не нравился союз с королем, потому что они не видели в нем последовательного приверженца католицизма. Когда Генрих III в 1588 г. увеличил военные силы вокруг Парижа, дело дошло до настоящего народного восстания, от которого двор бежал в лучше укрепленный Блуа. С тех пор вплоть до 1594 г. Париж был «без короля». После того как Генрих III из Блуа еще раз предпринял безуспешную попытку самому стать во главе Лиги, он решил перехватить инициативу и приказал убить вождей Лиги - герцога Генриха Гиза и его брата кардинала Лотарингского, которые по случаю заседания Генеральных штатов находились в Блуа.

Это убийство не достигло цели. Генрих III не вернул себе инициативу, наоборот, он выпустил ее из рук. Парижская Лига снова радикализировалась и образовала наряду с верным Лиге магистратом новое революционное городское управление. Сорбонна тоже не отставала и в незаконном университетском акте освободила всех подданных от клятвы верности королю. В марте 1589 г. Парижский парламент, который был очищен от верных королю советников, назначил герцога Майеннского, младшего брата Гизов, генерал-лейтенантом государства и короны Франции, как будто законного короля больше не было. Генриху III ничего не оставалось, кроме как сблизиться со своим кузеном, прежним товарищем Генрихом Наваррским. Король и протестанты объединили оставшиеся военные силы и двинулись на Париж, чтобы привести в повиновение город и верные Лиге учреждения. При подходе к Парижу 1.08.1589 г. Генрих III был убит доминиканским монахом Жаком Клеманом. На смертном одре он нашел в себе силы попросить присутствующих признать королем Генриха Наваррского. Одновременно он еще раз призвал своего преемника вернуться в лоно старой церкви.

Гугеноты, осаждавшие Париж, в тот же день провозгласили Генриха Наваррского королем Франции. Но предводители католической части осаждавшей армии не решались безусловно признать его. Они объявили короля Наваррского законным наследником Генриха III, но с условием принятия католичества. Парижане избрали королем дядю Генриха IV, старого кардинала Карла Бурбона, но фактически мятежниками продолжал управлять герцог Майенский. Собственных сил для осады Парижа у Генриха не было. Поэтому он отступил в Нормандию и четыре года вел войну между берегами Сены и Луары. Сначала он подступил к Даэппу. Герцог Майенский преследовал его во главе более многочисленной армии. Генрих занял крепкую позицию между трех рек подле Аркского замка. В течение двух недель происходили непрерывные стычки, а 21 сентября завязался горячий бой, в котором король показал себя отважным воином и заставил герцога отступить, хотя тот и имел втрое больше сил. Генрих двинулся на Париж. 21 октября гугеноты завладели пятью предместьями на левом берегу Сены и разграбили их. Этим успехи Генриха пока ограничились. Он отступил в Тур, который стал для него временной резиденцией. Следующие месяцы были очень важны для короля. Еще прежде он объявил, что гугеноты не получат от него никаких новых прав, кроме тех, которые были определены по договору с прежним королем, и что он готов отдать все религиозные споры на суд церковного собора. Как для гугенотов, так и для католиков это были приемлемые условия. Новый король обладал привлекательной наружностью и приятным характером. На поле боя он пленял своей храбростью, а в мирное время привлекал своим остроумием и своим добродушием, иногда притворным, но всегда любезным. Государственные люди обеих партий все более убеждались из его переписки и из его образа действий, что Генрих одарен дальновидностью и ясным умом, ненавидит партийные интриги и умеет "одной рукой наносить удары, в то время как другая раздает милостыни", отличается благородством идей и твердостью характера.

Французскому народу, утомленному долгими десятилетиями междоусобий, он представлялся именно тем человеком, который сумеет восстановить внутреннее спокойствие.

Весной 1590 г. Генрих подошел к Дре. Герцог Майенский, желая освободить эту крепость от осады, вступил под Иври в бой с королем. По словам Мартена, Генрих бросился в битву с отвагой средневекового рыцаря. В короткий срок армия герцога была рассеяна, и королевские войска преследовали ее до самой ночи. Генрих истребил всю пехоту католиков, до 1000 человек конницы и завладел большей частью их артиллерии. Сам глава Лиги бежал без свиты в Мант. Этим сражением был предрешен исход войны. Герцог не решился возвратиться в Париж. Старый кардинал Бурбон вскоре умер, и у католиков не осталось никого, кто мог бы занять его место. Однако военные действия продолжались еще несколько лет. Генрих подступил к Парижу и начал новую осаду. Вскоре в городе стал свирепствовать голод. Если бы не помощь извне, горожанам пришлось бы на этот раз сдаться. Но испанский король Филипп II, внимательно наблюдавший за ходом дел во Франции, двинул на помощь католикам всю нидерландскую армию. В августе герцог Пармский доставил в Париж продовольствие и принудил короля снять осаду. В 1591 г. Генрих получил значительную денежную помощь от английской королевы Елизаветы, набрал наемников и стал повсюду теснить католиков. Были взяты Мант, Шатр и Нойон.

В Манте король впервые увидел Габриэль д'Этре, которая сделалась на несколько лет его новой возлюбленной. Впрочем, пишут, что Генрих не сразу добился от нее взаимности. Заметив ухаживания короля, Габриэль уехала из Манта в Пикардию, в замок Кевр. Невзирая на военное время и на то, что лес, окружавший Кевр, был наполнен вражескими пикетами, влюбленный Генрих с пятью товарищами поскакал за ней вслед. Переодевшись крестьянином, с охапкой соломы на голове, он вновь явился перед своей возлюбленной, но та с презрением прогнала его прочь. Тогда Генрих изменил тактику и устроил брак Габриэли с пожилым вдовцом де Лианкуром, которого потом удалил под благовидным предлогом. Габриэль, наконец, сдалась, но была для короля не очень верной подругой. В то же время Баблон в своей книжке «Генрих IV» говорит о том, что вся неприступность Габриэль была подсказана ей родителями последней, дабы посильней распалить страсть короля и получить от этого как можно больше выгоды.

Тем временем война продолжалась. В 1592 г, Генрих осадил Руан, считавшийся одним из оплотов католической Лиги. Чтобы спасти столицу Нормандии, герцог Пармский во второй раз вторгся во Францию из Нидерландов. Однако до решительного сражения с испанцами опять не дошло. Генрих отступил от Руана, но сохранил сильные позиции в других местах. Было очевидно, что военным путем ни одна из партий не сможет добиться победы. В 1593 г. герцог Майенский созвал в Париже Генеральные Штаты для избрания нового короля-католика. С самого начала депутаты были в большом затруднении: Генрих оставался единственным законным претендентом на престол.

Противопоставить ему можно было только дочь Филиппа II Изабеллу (по матери она приходилась внучкой Генриху II). Среди депутатов инфанта имела немало сторонников, но даже самые рьяные из них отдавали себе отчет в том, что поставить во главе Франции женщину, и к тому же испанку, будет нелегким делом. Между тем Генрих поспешил выбить почву из-под своих врагов, объявив 23 июля о переходе в католичество.

Надо полагать, он решился на этот шаг не без колебаний, хотя едва ли они носили религиозный характер. Он был достаточно трезвым политиком и достаточно закоренелым вольнодумцем, чтобы, выбирая между вопросами веры и политическими выгодами, предпочесть первые вторым. На упреки своих приверженцев король, по-видимому, шутливо, но на самом деле вполне серьезно отвечал, что "корона Франции стоит католической литургии" (или в другом переводе: "Париж стоит мессы"). И это было его искреннее мнение. Сомнения вызывали другие соображения: сделается ли он сильнее от перемены религии, останутся ли ему верны прежние сторонники-гугеноты и готовы ли примириться с ним старые враги-лигисты. Ему не пришлось долго ждать ответа на эти вопросы. 25 июля король в первый раз присутствовал на католической службе в храме в Сен-Дени, после чего епископ Буржский торжественно объявил о его возвращении в лоно римской церкви. Едва об этом стало известно в столице, многие парижане, несмотря на запрещение герцога Майенского, поспешили в Сен-Дени приветствовать своего короля. Гугеноты, хотя и порицали Генриха за перемену вероисповедания, продолжали держать его сторону, понимая, что этот король никогда не начнет против них религиозных гонений. Герцог Майенский тщетно призывал своих сторонников к оружию и убеждал их не верить "притворному обращению" короля. Его никто не хотел слушать. Города и вельможи постепенно прекращали борьбу, одни добровольно, а другие продавая свою верность на более или менее выгодных условиях.

Таким образом Генрих завладел своим королевством "по частям и по клочкам", по выражению Сюлли. Он вступил в январе 1594 г. в Мо, который был сдан ему комендантом этого города Витри. Потом получил Орлеан и Бурж от Ла-Шатра и Экс в Провансе от местного парламента. В феврале сдали свой город лионские политики. В Шартре Генрих был торжественно помазан по старому обычаю французских королей и 22 марта без боя вошел в Париж. Тогда же были окончены переговоры о сдаче Руана. Лаон, Амьен и другие города Пикардии, считавшиеся колыбелью Лиги, один за другим открывали свои ворота. Карл Гиз, племянник герцога Майенского, отдал Генриху Шампань. Каждый из таких договоров стоил королю многочисленных уступок в виде раздачи почетных отличий, политических прав и в особенности денежных сумм. Генрих щедро раздавал титулы, назначал пенсии, уплачивал чужие долги, предпочитая материальные издержки кровопролитию. Но там, где переговоры не давали ожидаемого результата, король пускал в ход оружие. В июле 1595 г. в сражении при Фонтене Франсез он нанес поражение своему старому врагу герцогу Майен-скому и отобрал у него Бургундию. Но затем заключил с ним очень сносный договор, стараясь всячески щадить его политические и религиозные чувства: везде, где это было возможно, король старался быть выше личной вражды. В сентябре папа Климент VIII, опасаясь, как бы французская церковь не вышла из-под его влияния, снял с Генриха церковное отлучение и заключил с ним формальный мир. Но продолжалась война с испанским королем, упорно не признававшим прав Генриха на французскую корону. В 1595 г. испанцы взяли Камбре, в 1596 г. - Кале и, наконец, в 1597 г. - Амьен. Но, несмотря на эти успехи, Филипп по-прежнему не имел никакой надежды низложить Генриха. Денег на продолжение войны у него не было, и в мае 1598 г. испанский король согласился на мир. Все завоеванные им провинции были возвращены Франции. Последним оплотом лигистов оставалась Бретань, захваченная герцогом Меркером. Генрих сам выступил против него и принудил к покорности.

Итог религиозным войнам во Франции подвел Нантский эдикт, подписанный королем в апреле 1598 г. Это был важный акт, утверждавший основы государственной политики веротерпимости. Хотя вольного преподавания и богослужения у гугенотов не было, в граждански правах они были полностью уравнены с католиками и получил доступ ко всем государственным общественным должностям. Реформаторское богослужение было по прежнему запрещено в Париже. Однако оно было разрешено всюду, где было введено ранее, а именно: в каждом административном округе, в замках вельмож и даже домах простых дворян. Все эдикты и судебные приговоры, направленные против гугенотов во время религиозных гонений, были объявлены недействительными. В Ла-Рошели, Монтобане и Ниме гугенотам было позволено держать свои гарнизоны. Они могли собирать съезды по политическим и религиозным вопросам, а также иметь своих уполномоченных при дворе и в государственном совете. Как и следовало ожидать, и католики, и протестанты поначалу были недовольны эдиктом, считая, что противная сторона получила слишком большие уступки. Королю пришлось потратить еще немало сил прежде чем эдикт стал основой религиозного мира.

Все эти бурные годы Габриэль была главной фавориткой короля. Во время второй осады Парижа она занимала небольшой павильон на высотах Монмартра, а в июне 1594 г. замке Куси близ Лиона родила Генриху сына Цезаря. Въехав в Париж король узаконил этого ребенка и объявил, что начинает развод с Маргаритой Валуа. Очевидно, он собирался потом жениться на Габриэли. В марте 1595 г. фаворитка была пожалована в маркизы Монсо, а в 1597 г. - в герцогини Бофор. По словам Маттье, король сообщал Габриэли обо всех распрях и каверзах, открывал ей все свои душевные раны, и она всегда умела утешить причину его страдания. За годы фавора она родила Генриху еще дочь Катерину Генриетту и сына Александра. Но Габриэль так и не дожила до развода короля. Она внезапно скончалась в апреле 1599 г. (как думали тогда, от яда). Когда несчастный Генрих узнал об этой трагедии, с ним случился нервный припадок, и он слег в постель.

Однако король не мог долго предаваться печали. Через семь месяцев после смерти Габриэли он получил формальный развод с Маргаритой и вскоре уже был озабочен сразу двумя сердечными делами: сватовством к Марии Медичи и ухаживанием за Генриеттой д'Антраг. Из всех фавориток короля эта оказалась самая расчетливая. Прежде чем ответить Генриху взаимностью, Генриетта потребовала от него формальный письменный договор: король обещал вступить с нею в законный брак, как только она родит ему сына. Кроме того, Генриетта получила с него за первую ночь сто тысяч франков. Вскоре фаворитка сделалась беременной. Генрих, уже договорившийся о заключении брака с Марией Медичи, оказался в затруднительном положении. Он пожаловал Генриетту в маркизы Вернейль, обещал выдать ее замуж за принца крови герцога Неверского, но та упорно отказывалась возвратить данный ей документ и грозила скандалом. В июле 1600 г. Генриетта родила мертвую девочку, и это несчастье избавило короля от необходимости исполнять свое обещание. Фаворитка сбавила тон, стала более покладистой. Король продолжал питать к ней нежные чувства.

Между тем в декабре 1600 г. была отпразднована свадьба Генриха с Марией Медичи. В январе жена уже прискучила Генриху, и он вернулся в объятия Генриетты. В 1601 г. обе дамы родили королю сыновей: королева - дофина Людовика (впоследствии Людовика XIII), фаворитка - Гастона Генриха (впоследствии герцога Вернейля). В следующем году картина повторилась: Мария Медичи родила дочь Елизавету, Генриетта - Анжелику. Эту идиллическую связь не разрушил даже заговор против короля, раскрытый в 1604 г., в котором самую активную роль играл отец фаворитки старик д'Антраг. Заговорщики планировали заманить Генриха к маркизе Вернейль, умертвить его, а королем провозгласить ее сына Гастона. Суд приговорил д'Антрага к смерти, а его дочь - к пожизненному заточению в монастырь, но король позволил старику удалиться в свое имение, а Генриетту объявил невиновной. Он опять сошелся с фавориткой, хотя уже хорошо знал ее злой и скандальный нрав. Маркиза без зазрения совести эксплуатировала королевскую щедрость, выпрашивая за каждую ласку, деньги и поместья. Она постоянно старалась унизить королеву и начисто рассорила Марию с мужем.

Только новое увлечение Генриха избавило его от этой позорной связи. В январе 1609 г. на балете, ус троенном Марией Медичи, Генрих увлекся четырнадцатилетней дочерью коннетабля Монморанси Маргаритой. По обыкновению, король постарался прежде выдать новую возлюбленную замуж и выбрал ей в супруги принца Конде. Но едва принц вступил в права мужа, он всеми силами стал оберегать Маргариту от короля. В ноябре 1609 г. он решился бежать во Фландрию. Рассерженный король стал хлопотать о расторжении их брака. В это время он энергично готовился к войне с Австрией. Но оба предприятия остались незавершенными из-за трагической кончины Генриха. 14 мая 1610 г. король в карете отправился в арсенал для осмотра новых орудий. День был жаркий, и оконные кожи были спущены. На узкой и извилистой улице Железных рядов королевский экипаж должен был остановиться, чтобы пропустить воз с сеном. В эту минуту какой-то человек быстро вскочил на колесо, просунул голову в окно и всадил в грудь Генриха кинжал: «…он набросился на него с яростью, держа в руке нож. И нанес последовательно два удара в грудь его величества; последний удар пришелся прямо в сердце, перерезал сердечную артерию и таким образом лишил этого доброго короля дыхания и жизни». Смерть была мгновенной, и Генрих не успел испустить ни единого стона. Сидевшие с ним в карете в первую минуту даже не заметили его кончины. Убийца, фанатик-католик Равайльяк, впрочем, не успел скрыться, был захвачен стражниками и через две недели казнен.

Подводя некие итоги, можно смело сказать, что Генрих IV являлся полностью сыном своей эпохи, впитавший в себя как лучшие её черты, так и отрицательные. В то же время, пытаясь сделать какую-либо личностную оценку, следует не забывать о французском менталитете. Для примера, французы до сих пор считают, что иметь любовницу для руководителя страны не зазорно, и в чём-то даже почётно. Ну а любвеобильность и плодовитость ( как минимум 14 детей, из которых были 11 внебрачными, хоть и воспитывались все вместе) Генриха Наваррского лишь добавляет ему популярности среди нынешнего населения Франции.

Несомненно, что даже современники Генриха не были однозначны в своих суждениях о кроле Франции. Так, Сюлли в своих мемуарах практически «боготворит» короля Франция, приписывая ему кучу достоинств, а вину за все ошибки сваливает на ближайшее окружение. Для Сюлли, как для преданного слуги, Генрих Наваррский являлся идеалом как правителя, так и человека. Маргарита же Валуа в своих «Мемуары Маргариты де Валуа» пытается выделить своё влияние на короля, уделяя больше внимания своей значимости в жизни Генриха: «Движимая желанием рассказать не только о давности, но и о прочности дружественных уз, связывающих ее с бывшим супругом, Маргарита стремится подчеркнуть свою роль в его счастливой судьбе: было ли это покровительство пленнику Лувра в Варфоломеевскую ночь расправы над гугенотами или помощь в момент обострения отношений короля Наварры с французским монархом». Некая критичность в описании Генриха IV встречается лишь в монографии Жан-Пьер Баблон «Генрих IV», в которой автор попытался быть более критичным, чем современники короля, но всё равно часто ищет оправдания тем или иным негативным поступкам Генриха: «Конечно, неблагодарность была одной из черт его характера, но следует заметить и то, что он иногда вынужден был проявлять её из политических соображений».

И в то же время, все сходятся в описании некоторых черт характера, свойственных Генриху IV:

Простота в общении: «величественный его вид, толико приличествующий Царскому его сану, не препятствовал ему никогда наслаждаться удовольствием вольнаго обхождения, рождаемого состояния равенством». Баблон в своей монографии неоднократно подчёркивал, что Генрих Наваррский был очень прост в общении и приводил неоднокртаные случаи, когда король Франции практически наравне общался с простыми крестьянами. Изучив его биографию, можно сделать вывод, что обусловлено это было его воспитанием в детстве, когда юный принц Наварры играл и воспитывался вместе со своими сверстниками простолюдинами.

Некая «доверчивость» к людям: «По врожденному своему нраводушию, не мог он почитать людей столь порочными, сколь они могли быть в самом деле; ниже по известному своему доброму сердцу, избирать к их же исправлению строгости за средство, не испытав прежде всех других». Тут всё же следует не забывать, что для Сюлли Генрих всегда был идеалом правителя, и последний, несмотря на все обиды, ему причинённые, всегда оставался ему верен. Но, изучая мемуары Сюлли, можно найти много примеров, когда Генриху было крайне тяжело сделать какой-либо «суровый» жест по отношению к своим придворным, выбирая вместо «кнута» метод неоднократного «пряника».

Некая преданность как в личных отношениях, так и в выборе своего окружения. Не стоит понимать, что Генрих IV всегда был верен своей жене, чему есть много опровержений. Просто, даже несмотря на довольно своеобразную совместную жизнь с Маргаритой Валуа, Генрих старался поддерживать с женой нормальные, дружеские отношения: «Тем не менее я оставалась при Генрихе Наваррском, как того требовал мой долг, а также из-за дружбы и доверия, которое он проявлял ко мне». Особенно чётко это проявилось уже после развода, когда Маргарита и Генрих вполне спокойно общались, и бывшая (уже на тот момент) королева получила вполне хорошее содержание. Говоря о личном окружении, стоит привести пример, когда Генрих, уже принявший католичество, всё равно продолжал поддерживать своих старых соратников - гугенотов, хотя уже скрытно: «…предоставил на мелкие Королевские слбственноличные расходы, состоящие по большей части в награждении тайно от Католиков, старых его военачальников и солдат Протестантских, служивших ему с толикими успехами».

Умение очаровать собеседника, манипулировать им, привлечь его на свою сторону, Генрих показал ещё в раннем детстве, когда весь королевский двор был просто им очарован: «Маленький Генрих во время этого визита продемонстрировал стиль поведения, который будет характерен для него на протяжении всей жизни. Он имел обыкновение расположить собеседника или утомить его, вывести из себя или оттолкнуть, но в разумных пределах, чтобы не довести дело до окончательного разрыва. Он часто добивался желаемого от противника лестью или насмешками. В возрасте трёх лет и двух месяцев уже можно было предвидеть его карьеру обольстителя».

В народной памяти Генрих остался как самый популярный король всех времён не только благодаря своей государственной деятельности, но и за любовь к прекрасному полу и выпивке. Особенно это заметно в народной песне, посвящённой ему:


Vive Henri quatre,Vive ce roi vaillant ! (bis)

Ce diable à quatrele triple talentboire et de battre

Et d'être un vert galant.

Chantons l'antienne Qu'on chant'ra dans mille ans. (bis)Dieu maintiennepaix ses descendants,

Jusqu'à ce qu'on prenneLune avec les dents.'aimons les filles, Et j'aimons le bon vin (bis)nos bons drilles

Voilà tout le refrain :'aimons les filles,j'aimons le bon vin


В кратком переводе, в песне прославляется король Генрих IV, любитель женщин (Jaimons les filles) и хорошего вина (Et jaimons le bon vin). Кроме того, восхваляется талант короля в битвах. Данная песня является ярчайшим примером того, что в памяти народа Генрих остался как народный король, которому не чуждо ничего земного. Стоит так же отметить менталитет французов, для которых прелюбодеяние не является смертным грехом, ну а если в этом замечен правитель, то это только добавляет ему популярности и народной любви.

Как человек своей эпохи, Генрих вполне спокойно относился к религии, используя последнюю как инструмент по достижению своих целей, будь то сохранение жизни в Варфоломеевскую ночь или желание взять Париж мирным путём. Имея наглядный пример в лице своего отца, который сам не раз менял как религию, так и союзников, Генрих с детства научился играть на чувствах людей и их отношении к религии. Можно сказать, что это было новаторством на тот момент: король не шёл на поводу своего вероисповедания, а сам подстраивал религию под себя. Его отношение к институту брака было вполне характерным для того периода, и, тем более, для нравов королевского двора. Как приводилось уже выше, большое количество любовниц и детей только добавляло популярности королю среди народа. В то же время, его первая жена Маргарита Валуа оставалась его союзницей даже после его смерти (хотя, естественно, последняя преследовала и свои цели): «Смерть короля заставила Маргариту бороться за сохранение мира во Франции - гарантию обретенного ею благополучия. С этой целью она участвовала в последней ассамблее Генеральных штатов 1614 г., пытаясь привести к согласию непримиримых депутатов сословий напоминанием о военной угрозе Франции. Уверенная в своих способностях добиться желаемого, Маргарита прилагала все силы для укрепления на престоле новой династии в лице юного Людовика XIII».


Глава III. Внутренняя политика Генриха IV


К моменту восхождения на престол, Генрих IV получил страну в крайне плачевном состоянии: отсутствие чёткой экономической политики правительства, многолетние гражданские войны и бунты городов хорошо подкосили благосостояние страны. Недаром, фраза Генриха «La poule au pot du dimanche» обращённая к крестьянам, на тот момент считалась фантастической и мало выполнимой. Ибо как и в прошлые разы, основная тяжесть ведения военных действий ложилась на крестьян, которые в тот период и мечтать не могли о курице хотя бы раз в неделю.

Ко всему этому добавлялась и неспокойная религиозная обстановка в стране: проблема противостояния гугенотов и католиков по-прежнему не была решена. Плюс движение Лиги в провинциях и агрессивные действия со стороны Испания, которая неоднократно выступала против Генриха Наваррского.

Вполне естественно, что первоначальной проблемой для Генриха IV было наведение порядка и мира в стране, и лишь потом уже поднимать экономику, а для этого нужно было решить три большие задачи: победить дворянство Лиги, которое в многочисленных губернаторствах заняло командные позиции; завершить войну с Испанией и издать новый указ о религиозной терпимости. Генрих IV с большим энтузиазмом приступил к решению этих трех задач и в первый раз показал, в чем состояло его политическое мастерство. В делах с Лигой он сделал ставку исключительно на переговоры и деньги. Безоглядно опустошая и без того скудную государственную казну и используя все мыслимые источники займов, он между 1595 и 1598 гг. купил преданность всех противников и по одному привлек их на свою сторону, среди них также и Гиза Майенна. И с Испанией король пытался быстро прийти к миру к неудовольствию своих английских и нидерландских союзников. Когда в 1597 г. испанцы взяли Амьен и стали угрожать Парижу, король принял посреднические услуги папы Клемента VIII. Второго мая 1598 г. в Вервене был подписан мир. Филипп II из этого мира не мог получить никакой политической или территориальной выгоды. Когда через несколько месяцев он умер, эпоха испанского господства в Европе подошла к концу.

Вне всяких сомнений, издание Нантского эдикта (13.04.1598 г.) было самой крупной акцией Генриха IV по установлению мира в стране. Ни несгибаемые протестанты, ни ортодоксальные католики после смены религии короля не превратились в его сторонников. Короля упрекали в религиозном лицемерии и продолжали более или менее открыто вести публицистические бои против него, отголоски которых раздавались во Франции более тридцати лет. Протестанты, лишившись вождя, делали все, чтобы сохранить свою политическую, военную и синодальную организационную структуру. Хотя были и те, которые прекрасно понимали и переход Генриха в католичество, и Нантский эдикт: «Вот удар, разрушивший партии и надежды сеньоров на возможность продолжать свои мятежи и восттания». Именно такой точки зрения придерживались «политики» - движение, которое, в отличие от гугенотов и Католической лиги, не представляли собой партии в собственном смысле слова. Это было скорее общественное направление, имевшее сторонников преимущественно среди высшего чиновничества, литераторов и учёных, представлявших интересы богатой буржуазии северо-французских городов. «Политикам» симпатизировали умеренные гугеноты (Лану, Ла Попленьер, Жак Боден). Так что нельзя говорить, что в своём стремлении принести покой в страну за счёт религиозных изменений Генрих был одинок. Постепенно появляется прослойка людей, которая судит человека не по его религиозной принадлежности, но по его человеческим качествам. В то же время, Генрих Наваррский стал замечать (и это не скрывалось), что многие его соратники-гугеноты не согласны с его курсом, направленным на мир, и ищут способы продолжения вооруженного конфликта.

Таким образом, Генрих IV вскоре после смены религии - теперь с позиции короля - научился оценивать опасность, которую представлял для единства королевства протестантизм с его тенденцией развиваться в «государство в государстве». Тем не менее, король решился на честную, не только тактически понятую политику в отношении своих бывших единоверцев. Он был глубоко убежден в том, что только мирное сосуществование обеих конфессий может обеспечить Франции мир, о котором мечтало так много людей. Его жизненный опыт помог ему понять, что не только у протестантов была тенденция к сословному обособлению. Между 1589 и 1598 г. во Франции было много «государств в государстве», и самым упрямым был, конечно, Париж с испанским гарнизоном в своих стенах и идеями Лиги в сердце. И даже с ним в 1594 г. король обошелся с монаршим милосердием.

При таких условиях он спокойно встретил ожидаемое сопротивление и быстро издал эдикт. Этот текст, подписанный в Нанте по поводу примирения с Меркером, в своей основе существенно не выходил за рамки того, что раньше полагалось протестантам: свобода совести по всей стране; свобода культа во всех местах, где проходили богослужения между 1596 и 1597 г., а также, смотря по обстоятельствам, в служебных местах и в замках дворянства; никаких богослужений в Париже и в радиусе пяти миль; зато неограниченная правоспособность, беспрепятственный допуск ко всем должностям и создание следственной палаты со смешанным религиозным представительством в некоторых парламентах. В остальном король особым указом предоставил гугенотам на восемь лет более ста безопасных мест и объяснил таким способом, который резко критиковался католической стороной, как серьезно он относился к безопасности своих бывших единоверцев и боевых соратников. Правда, как позже отметила протестантская сторона, это была временная уступка. Однако она явно выходила за рамки всех прежних уступок в этой области, и в следующие десятилетия оказалась весьма ценной для французского протестантизма. Тем более, что король по истечении срока допустил переговоры о продлении этой уступки.

Настоящим новшеством религиозной политики Генриха IV был даже не этот эдикт, а его отношение к тому, что он издал: в первый раз за время религиозных войн французский король сдержал свое обещание заботиться в последующие годы о претворении эдикта. Снова и снова Генрих IV искал прямых объяснений с членами Парижского и других парламентов, которые упорно сопротивлялись ратификации эдикта. Чтобы доказать им неоправданность их сопротивления и узость взглядов, он ссылался на собственное прошлое и из своего богатого жизненного опыта именно в религиозных вопросах сделал вывод, что нужно пользоваться лучшей политической концепцией, чем узколобые догматики обеих партий: «20 лет я руковожу партией Религии (т.е. гугенотов), это дает мне сведения обо всех. Я знаю, кто там хочет войны, кто - мира. Я знаю тех, кто ведет войну за католическую веру из честолюбия или за испанскую партию, и я знаю таких, кто хочет только воровать. Среди протестантов были люди любого сорта, так же, как и среди католиков...» (выдержка из речи перед членами Парижского парламента, 16.02.1599 г.). И если было необходимо, король указывал споим парламентариям путь в будущее, предлагал альтернативу долгой, бесплодной, разрушительной гражданской войне: «Мы не должны делать никакой разницы между католиками и гугенотами, мы все должны быть хорошими французами» (оттуда же).

Во время таких споров он последовательно формировал свой образ как независимого от партийных ссор и частных интересов, стоящего выше сиюминутных конфликтов монарха, которому жизненный опыт позволял почти все знать лучше, чем его подданные. Это не было еще аргументацией Людовика XIV, который один знал больше, чем все его подданные только потому, что он был король. Но и у Генриха IV после 1598 г. отчетливо проявилась черта авторитарного высокомерия в отношении политиков всех мастей. Видные представители партий прошлых десятилетий, как католики, так и гугеноты, и среди них дю Плесси-Морней, постоянно вынуждены были покорно сносить высокомерие короля, которое при случае выражалось в шутке: «Я благодарю вас, - выговаривал король делегации Парижского парламента, резко возражавшей против возвращения иезуитов, - за заботу, которую вы проявляете к моей персоне и моему государству. Все ваши замечания хранятся в моей памяти, мои же в вашей - нет. Вы указали мне на трудности, которые кажутся вам большими и достойными внимания, и вы не подумали о том, что все, что вы мне сказали, я обдумал и взвесил восемь или девять лет назад; лучшие решения на будущее восходят к размышлениям о прошлых событиях, и здесь я обладаю большими познаниями, чем кто-либо другой». Это говорил уже абсолютный монарх 17 века, и Генрих IV не только привел достаточно аргументов, но и показал, что он не шутит.

Генриха IV в новых исследованиях по праву называют основателем абсолютной монархии во Франции. Это не значит, что система и техника управления при нем выглядела так же, как при Людовике XIV. И это не значит также, что он во многом не обращался к предшественникам, таким как Людовик XI, Франциск I или Генрих III. Именно сравнение с ними показывает, в чем заключалась его самобытность. Он не изобрел новых средств и путей для усиления монархической власти, прошлое дало ему достаточно примеров и инициатив, особенно правление Генриха III. Однако он их переработал и в форме интенсивного «личного правления» заботился, чтобы надзор и контроль осуществлялись королем.

Сутью этого личного правления была эффективная организация процесса подачи советов. Генрих IV в принципе не изменил королевского Совета. Однако он отобрал у этого большого традиционного совещательного органа компетенции по всем вопросам «большой политики», как внутренней, так и внешней, и передал их небольшому кругу доверенных лиц. Это также не было изобретением короля, но по свидетельствам современников, он использовал этот инструмент столь нетрадиционно и эффективно, что это бросалось в глаза и казалось новшеством. Для назначений в этот маленький орган, разделенный к тому же на ведомства, Генрих в основном использовал персонал Валуа, и это тоже было примечательной чертой политических действий этого здравомыслящего политика. Бесспорно, он нашел в них лучших и опытнейших людей, владевших техникой власти: Шеверни, Белльевр, канцлер Генриха IV, Вилльруа, один из четырех государственных секретарей и «лучший человек» короля, кроме Сюлли; наряду с ними Силлери, Жан-нен, де Ту, Арлей и другие, происходившие из судейского сословия. Генрих IV не особенно жаловал этих людей и любил иронизировать по поводу их канцелярских манер; однако он хорошо знал, что обойтись без них он не мог, и не давал поводов сомневаться, что их верность будет вознаграждена, о чём неоднократно свидетельствует Сюлли, подробно расписывая, как Генрих награждал его каждый раз после удачно выполненного задания. К тому же они представляли лишь половину его политической мудрости в выборе персонала; вторую же половину представлял один-единственный человек - Максимильен де Бетюн, герцог де Сюлли, который носил этот высокий титул только с 1607 г., но еще во время Варфоломеевской ночи как гугенотский воин-дворянин примкнул к Генриху Наваррскому и с тех пор верно служил королю.

Карьера Сюлли была единственной в своем роде по сравнению со всеми остальными в 16 веке. Сюлли носил множество звучных и доходных титулов, среди них с 1598 г. звание «суперинтенданта финансов», которое он превратил в доминирующую функцию во всей королевской финансовой администрации; но за всю жизнь он не освоил роли первого министра, как это сделал Ришелье при Людовике XIII. Он был и остался преданным и близким соратником короля, и никогда не возникало опасности, что Сюлли поступит иначе, чем того хотел король. Поскольку мы можем предположить, что реорганизация финансовой администрации, а с ней и всей государственной администрации в направлении создания централизованной бюрократической системы, которая прошла при Сюлли, соответствовала желанию короля и была проявлением и результатом его личного правления.

С помощью финансового совета, подразделения королевского Совета, Сюлли удалось за несколько лет получить представление о финансовых ресурсах королевства. Он сделал это совершенно независимо от местных и провинциальных чиновников, к замене которых незамедлительно приступил, в чем, однако, так же мало преуспел, как и все другие режимы 17 и 18 веков. Были и причины быть недовольным и парижским высшим чиновничеством: «В сию Парижскую бытность, труднейшее было для меня дело, приводить начальствующих при государственных сборах казны, а особливо главнаго Государственного сборщика вредный обычай, по которому расхищалася оная от временщиков». Одновременно, где только мог, он потеснил провинциальные сословные собрания, поскольку они имели право участия в финансовой администрации провинций, а причины сомневаться в компетентности провинциальных чиновников тоже имелись: «Подложное наименование вещей, отменения должнаго, подделывания, поборы: и так сказать подписки под истину, двойные определения и должности, не упоминая об этом нарочно сохраняемом бепорядке течения всех письменных дел, при котораго помощи скрывающийся злодей весьма ясное для себя имеет зрение; во время, когда другим предполагает он непроницаемый мрак. Довольно сего, что взыскав в казну две только должныя зарплаты как настоящего тогда, так и трёх сряду пред оными прошедших годов, без труда собрал я больше пяти сот тысяч талеров, потерянных уже совсем для Его Величества». Парижская и провинциальные счетные палаты, ответственные за контроль и спорные дела финансовой администрации, Сюлли тоже подверг сомнению; четыре раза он создавал так называемые судебные палаты, чрезвычайные трибуналы, где должности занимали верные чиновники, которые, по крайней мере, на ограниченный срок лишали счетные палаты существенных полномочий. Естественно, что активная деятельность Сюлли по контролю над казной (с которой кормились многие дворяне) не нравилась королевскому двору, и он сам не раз вспоминает, как Генриху IV жаловались на него, пытаясь очернить в глаза короля. Генрих IV и Сюлли посылали в провинции чиновников короны на определенный срок и тем самым отменяли полномочия соответствующих инстанций. Такие «комиссии» были предшественниками интендантов, и в отдельных провинциях, прежде всего в Лионе, где не было парламента и провинциальных штатов, мы видим во времена Генриха IV (и его предшественника) такого интенданта, хотя он тогда еще так не назывался.

Ни Сюлли, ни его господин не испытывали большого почтения к правам остальных высших судебных палат и пытались их ограничить или нейтрализовать, та же судьба постигла и сборщиков. О чем бы ни шла речь, складывается следующая картина: за открытым, дружелюбным, веселым лицом первого Бурбона скрывается другое, суровое лицо сознающего свою власть абсолютного монарха: «Великой надлежит быть твердости духа и мало людей, которые бы столько могли в себе иметь оный, чтоб отважиться им на ненависть целаго общества, в толикой находящегося знати и силе, каково есть во Франции общество собирателей государственных доходов, чтоб устоять противу подарков, обольщения, выкруток и ронырств всех сих взысканцов, большею частию имеющие подпоры и согласия между собою, ни на что оные не обращая, как чтоб ослеплять им, подкупить на свою сторону, или обманывать имеющих над ними власть».

Именно в своей последней фазе религиозные войны нанесли стране тяжелый экономический ущерб. Из расчетных книг крупных землевладельцев и церковных десятинных актов мы знаем, как сильно в эти годы снизилось производство зерна, сердцевины французской экономики. Повсюду увеличивались площади необработанных земель. Производство полотна и шелка сократилось наполовину. Мародерствующие войска, местные и иностранные, принесли голод и эпидемии - к концу века еще раз во Франции угрожающе распространилась чума. Шла не только религиозная война между большими партиями, но и малая война между крестьянскими общинами и странствующими солдатами и разбойничьими бандами. На Юге, в Лимузене и Перигоре, в 1594 и 1595 гг. произошли крупные крестьянские восстания. Крестьяне боролись против тройного налогового бремени, которое наложили на них землевладельцы, церковь и король.

То, как Генрих IV отреагировал на эту ситуацию, было типичным для времени его правления и его манеры поведения. С помощью своего изобретательного суперинтенданта Сюлли он между 1599 и 1602 г. поднял и без того высокие прямые налоги на землю, тогда как талью, преимущественно «крестьянский налог», существенно сократил. Это принесло ощутимое облегчение, но обнаружилась оборотная сторона медали - значительно возросли непрямые налоги, особенно налог на соль (габель). Вот как Сюлли в 1597 году описал проект написания будущей налоговой реформы, отвергая идею по усилению налогового гнёта на крестьян: « Способы сии могли быть раздроблены на-два разные рода, легчайшие и простые, чтоб увеличить пошлины и раскладки на народ; а другие труднейшие состояли во изобретении новых источников, откуда бы потекли деньги. К первым прибежище не соответствовало по мнению моему благоразумной политике: после толиких злоключений, нашедших на бедных поселян. Новое ещё для них одних было бы обременение, во время, когда они только что начали собираться с силою, и познавать, что такое есть успокоение. Сие бы довершило их разорение; лишило Государя впред, обильнейших, или лучше сказать, единственных истинных прибежищ».

Конечно, многим французским крестьянам стало легче уже потому, что миновало время войны и внутренних беспорядков. Однако у крестьян появились новые враги: с одной стороны, оправившаяся церковь привела в порядок свое десятинное управление, с другой - старое и новое поместное дворянство, которое алчно зарилось на собственность задолжавших или разоренных крестьян. Именно в эти годы восстановления в почти всех провинциях доля собственности самостоятельного крестьянства упала ниже 50%. Но, несмотря на это, Генриху удалось достигнуть стабильности в государстве, того, чего так долго не хватало Франции: «Король, успокоив, как он говорил, благодаря своему мужеству и благоразумию все бури, которые так долго волновали государство, жил в своём королевстве…Заботливо стараясь найти пригодные средства, чтоб унять всякую злобу, вражду и частные распри, оказывать каждому правосудие без лицеприятия, улучшить свои доходы и облегчить положение народа».

Весьма важными были достижения Генриха IV в области развития ремесел и торговой политики. Он поощрял инициативы в этой сфере и проявил себя первым «меркантилистом» Франции, которому многим были обязаны Ришелье и Кольбер. Промышленность по производству массовой и роскошной одежды сильно окрепла, производство шелка было поддержано стимулированием выращивания тутовых деревьев и разведения шелковичных червей. Консультируемый компетентными хозяйственниками (Оливье де Серр, Бартелеми де Лаффема и др.), король нацелился на политику активного торгового баланса и поощрял французских купцов к продвижению в североамериканские колонии.

Хотя бы коротко, следует сказать о Генрихе IV - покровителе искусств. Генрих IV вошел в историю французского королевства как один из великих зодчих. В Лувре, по его личной инициативе, была построена «большая галерея», в Фонтенбло - «овальный двор». В обоих случаях король был скорее продолжателем. Однако в Париже он действовал совершенно самостоятельно, там он был градостроителем: Королевская площадь в Маре, известная с первых дней Революции как площадь Вогез, является его творением, как и площадь Дофине на западной оконечности острова Сите.

Из них следует, что он представлял общественное распределение ролей в своем государстве в соответствии с обычаем, причем его высказывания о воинском долге дворянства и продуктивном труде крестьян, ремесленников и всех, кто занимался промыслами, а также о духовенстве очень содержательны. Генрих IV был практиком, он был далек от теоретических спекуляций и от интенсивного чтения современной политико-теоретической литературы. Он был человеком беседы, непосредственного контакта, стремился сопоставлять интересные точки зрения, внимательно выслушивать собеседника и осмысливать сказанное.

Нет никаких признаков того, что он ставил под вопрос традиционную роль и функции дворянства. Он не желал решающего влияния герцогов и пэров на государственные дела, которые были исключительной прерогативой короля и его приближенных. В общем, он видел в дворянстве, принадлежность к которому чувствовал всю жизнь, ведущую, неотъемлемую, с военной точки зрения, силу своего государства. Поскольку это дворянство нужно было защищать от себя самого, Генрих IV принимал соответствующие меры, например, издал эдикт, запрещавший дуэли, и без большого успеха настаивал на его исполнении. В этом смысле Ришелье был его учеником.

Правда, между королем и дворянством были расхождения, причины которых крылись в уже давно ощутимом кризисе французского (да и всего европейского) дворянства на исходе 16 и в первой половине 17 века. Король был глубоко убежден в общественном значении дворянства, но он не хотел его видеть на важных постах в Совете, а в городах и провинциях Франции приставлял к дворянским губернаторам контролирующих и надзирающих лиц. Это вызывало недовольство дворян и поддерживало их готовность к бунтам, от которых не было избавлено правление Генриха IV.

И еще одно тяжело ударило по старинному дворянству: продажа и наследование должностей. Генрих IV и Сюлли поощряли и то и другое. Между 1602 и 1604 гг. они активизировали интенсивно практикуемый со времен Франциска I метод и по фискальным причинам в 1604 г. (эдикт Пуле) благодаря ежегодному сложению полномочий чиновников (годичное право) сделали возможной наследственную передачу, то есть продажу должностей. К тому же они сдавали в аренду всю систему одному финансисту (Пуле).

Старинное дворянство критиковало продажу должностей. Оно видело опасность в том, что многие «новые люди» из низов постепенно продвинутся в дворянство, и будут размыты древние сословные границы. Даже видные члены королевского Совета во главе с Белльером вели борьбу с системой и поддерживали традиционные государственно-правовые ценности французской монархии. Каждая должность, говорили они, исходит от короля как верховного законодателя страны, она может предоставляться на основе чести и квалификации, а не за деньги путем торговли.

Сопротивление обеих групп не имело успеха. Решение Генриха и Сюлли значительно способствовало распространению торговли должностями в абсолютистской Франции и, в сущности, внедрило наследование должностей. Это был неизбежный и необратимый процесс в монархии, которая уже давно решила идти путем бюрократизации, то есть увеличивать число чиновников не представителями высших сословий, работающими на общественных началах, а путем привлечения совершенно нового персонала. А как иначе это государство должно было оплачивать своих чиновников, то есть кормить их, если не широкой приватизацией их доходов?

Торговля и продажа должностей в следующие десятилетия дали значительную прибыль короне, и она была вынуждена по фискальным причинам создавать новые должности и продавать их. Из набранных таким способом чиновников (служащих) выросла прочная социальная опора монархии; правда, эти служащие из-за того, что должность являлась их собственностью, обладали большой степенью самостоятельности, однако были принципиально настроены на лояльное отношение к короне, как к гаранту их должности (и ее материальной ценности).

Так французское ренессансное общество при Генрихе IV постепенно меняло свое лицо. Дворянство, прежде всего высшая аристократия, доминирующая сила в век религиозных войн, окончательно уступило назначению государственной администрации. «Новые люди» начали овладевать положением и занимать ключевые позиции в центре, регионах, городах и общинах. Эти люди по своему происхождению были буржуа. Вырисовывались контуры нового сословия, судейского дворянства, которое надолго стало социальным базисом монархии Бурбонов.


Естественно, что первоначальной задачей, на момент пришествия к власти, для Генриха было снижение социальной накаленности в стране: будь то смена религии или подкуп лигистов, целью было прекратить вооруженные действия на территории Франции. Успешно играя на народной нелюбви к испанским войскам, которые помогали Лиге, Генриху удалось подавить оппозиционное движение, используя как методы грубой физической силы, так и экономические (подкуп). Решим эту проблему, можно было заключить мир с Испанией, что вскоре и было сделано.

Решив проблемы с внутренней и внешней угрозой, Генриху пришлось заняться социально-экономическими проблемами, реформируя и политику государства в плане религии, и в плане государственной структуры и налоговой политики.

Отличительной чертой его реформ является то, что впервые государство выразило свою политику в отношении религий (Нантский эдикт), при этом проявив изрядную толику толерантности. С другой стороны, каждая из сторон, будь то католики или гугеноты, считали уступки слишком сильными или слабыми, и полного мира в стране не наступило, но первый, и очень важный шаг был сделан.

Проводя экономические реформы, Генрих IV во многом слушался своего верного Сюлли, который, как уже отмечалось выше, считал, что государство не должно увеличивать налоговый гнёт на крестьян и стоит найти альтернативные и новые (в то время) источники финансирования казны. Проводимая политика протекционизма позволила торговой элите упрочить свои позиции


Заключение


Подводя итоги всему вышесказанному, можно отметить, что весь XVI век Франция находилась в состоянии постоянных социально-экономических изменений и конфликтов. В течение XVI века Франция постепенно выбивается в экономические лидеры Западной Европы, что, кроме роста экономики, требовало и определенных изменений в государственной политики в области финансов. При Генрихе IV были найдены новые источники пополнения казны, как торговля должностями. Проводимая Генрихом политика меркантилизма во многом была инновационной и позволила торговле страны увеличивать как обороты, так и дало толчок к росту промышленности в стране.

Стране нужен был лидер нового поколения, понимающий процессы, происходящие в ней, плюс способный прекратить гражданские междоусобицы в самой Франции. Именно эту роль и выполнил Генрих IV, проведя необходимые реформы и принеся мир в страну.

Будучи человеком «нового времени», он более скептично относился к проблеме вероисповедания, что позволило ему в нужных ситуациях менять вероисповедание в пользу необходимости. В то же время он осознавал, что стране необходим чёткий курс в плане религий, что и повлекло создание Нантского эдикта.

Изучение биографии Генриха и воспоминаний его современников, позволяет сказать, что он был «истинно народный» правитель:

·Спокойно общался с людьми, стоящими ниже его в сословной иерархии, что придавало ему популярности среди простого люда

·Во многом популярность обусловлена и подвигами на любовном фронте, что очень «ценится» среди французов, и любовные интриги лишь добавляли ему рейтинг

·Будучи воспитанным довольно в простой обстановке, Генрих не был «испорчен» придворным воспитанием, чем он сильно отличался от своих сверстников-принцев

·Успех в военных действиях также добавлял рейтинг Генриху Наваррскому в стране.

Но, даже будучи «народным» правителем, Генрих Наваррский жестоко пресекал любые крестьянские бунты, оставаясь монархом абсолютизма, но не демократии.

На формирование личности Генриха очень сильно повлияло его воспитание и его родители, дав ему наглядный пример, как сильно религия может влиять на отношения, и, в то же время, как можно спокойно менять вероисповедание в угоду обстоятельствам. Умение очаровать, которым Генрих отличался ещё с детства, позволило ему сформировать вокруг себя круг верных людей (тот же Сюлли), которые были до фанатизма преданы своему королю.

Как человек своей эпохи, Генрих вполне спокойно относился к религии, используя последнюю как инструмент по достижению своих целей, будь то сохранение жизни в Варфоломеевскую ночь или желание взять Париж мирным путём. Имея наглядный пример в лице своего отца, который сам не раз менял как религию, так и союзников, Генрих с детства научился играть на чувствах людей и их отношении к религии. Можно сказать, что это было новаторством на тот момент: король не шёл на поводу своего вероисповедания, а сам подстраивал религию под себя.

Будучи «политиком» в полном смысле этого слова, Генрих IV даже после перехода в католичество и не смотря на все обиды своих гугенотских сторонников, не забывал об их помощи и помогал им, скрывая, правда, это от католической части своего окружения. Его действия как политика позволили улучшить экономическое состояние страны и успокоить социальную обстановку в стране.

Об успешности и необходимости его действий в плане реформ прекрасно говорит, что до сих пор он считается самым популярным королём Франции среди французов. Как человек и как правитель он прекрасно вписывался в ту обстановку, в которой находилась Франция в тот период и воистину был «народным королём», отвечая как экономическим, там и социальным нуждам страны.

Благодаря силе своего характера

Во многом его политика была продолжена Ришелье и Мазарини, да и о том, что курс в управлении был правильный говорят воспоминания Henri de Rohan, в которых автор мемуаров говорит, что, фактически, политика государства после смерти Генриха не изменилась, а сама его смерть не вызвала каких-либо волнений в государстве.


Список использованной литературы:


Источники:

1.Rohan, Henri de (1579-1638), «Memoires du duc de Rohan, sur les choses advenues en France depuis la mort de Henri le Grand», 1646

2.Документы по истории гражданских войн во Франции (1561-163), М.-Л., 1962

3.Маргарита де Валуа, «Мемуары Маргариты де Валуа», <#"justify">Монографии:

1.Баблон, Жан Пьер, «Генрих IV», Ростов-на-Дону, 199г.

2.Вайнштейн О.Л., «Западноевропейская средневековая историография», М., 1964

.Варфоломеевская ночь: событие и споры (сборник статей), М., 2001

.Лозинский А.А. «Кульминационный этап гражданских войн во Франции XVI века (автореферат)», М., 1978

.Лучицкий И.В., «История феодальной реакции во Франции в XVI и XVII веках», Т.1, 1871

.Люблинская А.Д., «Особенности культуры Возрождения и Реформации во Франции» // Культура эпохи Возрождения и Реформации, Л., 1981

.Малинин Ю.П., «А.Д. Люблинская о некоторых проблемах Возрождения и Реформации», // Культура эпохи Возрождения и Реформации, Л., 1981

.Немилов А.Н. «Значение Реформации для культурной общности Северного Возрождения» // Культура эпохи Возрождения и Реформации, Л., 1981

.Очерки социально-экономической и политической истории Англии и Франции XIII-XVIII веков, М,, 1960

.Плешкова Л.С. «Слово о королеве Марго», #"justify">.Плешкова С.Л., «Французская монархия и церковь (XV-середина XVI века)», М., 1992

.Райцес В.И., «О некоторых радикальных тенденциях во французском реформационном движении середины XVI века» // Культура эпохи Возрождения и Реформации, Л., 1981

.Токарева Т.Н., «Политические взгляды Сюлли», М., 1999

.Трофимова О.В. «Города в гугенотском движении во Франции XVI века», Ярославль, 1983

.Уваров П.Ю., «Французское общество XVI в. Опыт реконструкции по нотариальным актам», М., 2003

.Шишкин В.В. «Французский королевский двор и политическая борьба в конце XVI - первой трети XVII века», Спб., 1996

.Эльфонд И.Я., «Политические учения эпохи Возрождения и Реформации (Франция)», Саратов, 1991

.Эрланже Филипп «Резня в ночь на святого Варфоломея 24 августа 1572 г.», Спб, 2002


Теги: Исторический портрет Генриха IV как человека и как правителя  Диплом  История
Просмотров: 46340
Найти в Wikkipedia статьи с фразой: Исторический портрет Генриха IV как человека и как правителя
Назад